Чтение онлайн

— Зачем тебе столько патронов? — спросил я, отступая на середину улицы.

Он не ответил, злобно косясь на Бреда.

— Лучше тебе бросить дробовик, — посоветовал я.

Он швырнул дробовик к моим ногам.

— И патроны. Не кидай, а просто положи.

Когда он подчинился, я подошел ближе и холодно посмотрел на него.

— Если я тебя выдам, — проговорил я, — тебя отправят на запад босым и безодеял. Будешь тут ошиваться, так и сделаю.

Надо отдать ему должное: он взирал на меня без всякого страха.

— Дайте мне лошадь, — попросил он.

Я обдумал просьбу. Я все равно расскажу о случившемся старине Форноффу, а онс радостью отдал бы сыну лошадь.

— Идет, — согласился я. — Валяй. И свою пушку возьми. Так решил бы твойотец. Но учти: если ты снова здесь появишься, я больше не буду с тобойцеремониться. Понятно?

Вместо благодарности он что-то буркнул себе под нос.

Я держал его на мушке, пока он седлал гнедую лошадь. Бред держался встороне, словно не имел к происходящему отношения, и помалкивал.

Клей запрыгнул в седло и натянул поводья, заставив лошадь попятиться. Егоголова была откинута, волосы ворошил ветер, луна светила ему прямо в лицо,зажигая в глазах злобные огоньки. За какую-то секунду я успел представитьсебе, как здорово было бы и мне плюнуть на закон, превратиться в ПлохогоЧеловека и ускакать на запад, к черту на кулички, в надежде, что там что-тода есть... А если нет, то хотя бы во время скитаний пожить дикой, вольнойжизнью. Как тигр. Но Клей все испортил, выкрикнув проклятие в адрес Бреда.Потом развернул лошадь и пустился галопом в западном направлении. Секунда —и он скрылся из виду, оставив после себя лишь морозную пыль на дороге.

У Бреда дрожал подбородок. Одному Богу известно, какая важная часть егожизни унеслась у него на глазах в никуда. Я потрепалего по плечу, но мои мысли уже крутились вокруг приближающегося утра. Мнепредстояла нелегкая задача: сообщить старине Форноффу, что его сынотправился к дьяволу, прихватив дробовик и пару коробок с патронами.

Месяца через два, после того как Клей Форнофф заделался Плохим, я попыталсяпоговорить с Кири о будущем. А точнее, о том, когда она собираетсяотказаться от поединков. На следующий день ей предстояло отправиться, вУиндброукен на очередную дуэль, и я не добился успеха: она не смягчилась, а,наоборот, разозлилась. Мы легли спать врагами; наутро она холодно чмокнуламеня в щеку и помахала рукой из дверей. Я не сердился на нее, но былраздосадован. Я знал, что рано или поздно у нее наступит плохой период,тогда не поздоровится и мне. Видимо, именно из-за разочарования и чувстванависшей опасности я отправился на поиски дальнейших неприятностей.

Во второй половине дня я заглянул к Форноффу купить семян. Хозяин с женойотсутствовали, поручив лавку Келли. Обслуживая покупателей, она не моглаотлучиться на склад за семенами, поэтому я попросил ее прислать мне их прямов гидропонную оранжерею. Она навалилась на прилавок, ее кофточкараспахнулась, демонстрируя содержимое; при каждом движении ее грудивзволнованно колыхались, намекая, что уже вечером я мог бы упиваться ихсладостью.

— Когда они тебе понадобятся? — спросила она.

— Когда угодно, — ответил я. — В любое удобное время.

— Когда нужно-то? — Она сделала ударение на слове «нужно».

— Не очень срочно. К завтрашнему дню.

— Ну, это запросто. — Келли выпрямилась. — До вечера я все равно до них недоберусь, а после работы принесу сама.

— Как хочешь, — отозвался я, делая вид, будто не понял подтекста разговора.Даже выйдя из лавки, я продолжал разыгрывать неведение и гнал прочьнеподобающие мысли.

Главная оранжерея располагалась непосредственно позади больницы; это былодлинное сооружение из жести и пластика, настолько низкое, что его нельзябыло увидеть от моего дома — его загораживала больница, хотя площадьоранжереи составляла двенадцать акров. Там росли помидоры, кукуруза и салат;рядом с кабинетом — комнатушкой с картинками на стенах, столом и кушеткой,на которой я ночевал в отсутствие Кири, — рос виноград. Оранжерея влекла менятишиной; мне нравилось прохаживаться вдоль грядок, проверять питательныйраствор в цистернах, пробовать на спелость помидоры, гладить кукурузу. Здесья чувствовал себя хозяином, это был мой второй дом. Зелень листвы придавалаизумрудный оттенок самому воздуху оранжереи, под ультрафиолетовыми лампамисгущалась тень, приглушенная вибрация генератора походила на ветерок,заставляющий перешептываться растительность. В кабинете я подолгу читал. Втот вечер я сидел, задрав ноги на стол и погрузившись в книгу под названием«Черный сад» — фантазии жителя Уиндброукена насчет того, каким был мирпрежде. Эту книгу я уже пролистывал, причем не один раз, как почти всечитатели в городке. Печатать книги — дорогое удовольствие, и их у нас былонемного. Большинство представляло собой подобие исторических хроник обесчисленных бойнях, предательствах и ужасах, из которых якобы состояло нашепрошлое, но эта книжка оказалась приятным исключением: в ней было многоцветных иллюстраций подземного мира с экзотическими растениями и деревьями,укромными тропинками, таинственными пространствами, раскинувшимисянеизвестно в какую даль, темной пещерой с черными кустами и потайнымидверями, через которые можно проникнуть в золотые комнатки, где жителиподземелья познавали бесчисленные услады. Само стремление к наслаждениям, помнению автора, было предосудительным, но книга все равно сильно выигрывалапо сравнению с описаниями кровопролитий и массовых пыток, которыми былинасыщены все прочие произведения. Я листал ее, раздумывая, есть ли вавторском вымысле хотя бы крупица правды, и в который раз восторгаясьподробностью иллюстраций, когда в двери кабинета появилась голова Келли.

— Смотри-ка, какой уют! — воскликнула она, войдя и оглядевшись. — Я оставиласемена у входа. — Ее взгляд упал на кушетку. — Выходит, ты вырыл себе вторуюберлогу?

— Вроде того. — Я захлопнул книгу, посмотрел на гостью и, не в силах усидетьна месте, вскочил. — Пойду кое-что проверю.

В оранжерее я нажал несколько кнопок на стене, хотя в этом не было никакойнужды. Но Келли вышла за мной следом и стала порхать между грядками, задаваявопросы про цистерны и трубки и ласково прикасаясь к листочкам. Разглядываяее, я убедился, насколько привлекательной и невинной она выглядит в зеленойполутьме моего сада, и понял, что выбора у меня нет. В последнее время онакак будто не занимала мои мысли, однако подспудно все времяоставалась со мной, и как только в моих каждодневных заботах, связанных сКири и Бредом, намечался просвет, его тотчас занимала Келли. Пройдясь помоему царству, она оглянулась и с важным видом взялась за верхнюю пуговицусвоей кофточки. Я знал, что она ждет от меня каких-нибудь слов или действий,и чувствовал себя неуклюжим и неопытным, словно вернулся в возраст Бреда.Келли оперлась о цистерну и вздохнула, сразу разрядив обстановку.

— У тебя озабоченный вид, — произнесла она. — Уж не из-за меня ли?

Я не мог этого отрицать.

— Да, — ответил я, чем, видимо, отмел свое и ее беспокойство. Это еще большеменя обеспокоило. — И еще из-за Кири. Не знаю...

— Ты чувствуешь себя виноватым, — поставила она диагноз и опустила голову. —Я тоже. — Она подняла глаза. — Сама не знаю, что творится... Но чем мнехуже, — она вспыхнула и чуть было не отвернулась, — тем больше я хочу тебя.— Она опять вздохнула. — Возможно, нам обоим это не нужно? Пускай каждыйпродолжает идти своей дорогой.

Я собирался сказать: «Возможно», но вырвалось у меня совсем другое:

— Не знаю насчет тебя, но у меня бы не получилось.

— Еще как получилось бы, — расстроено пробормотала она. — И у тебя, и у меня.

Я знал, что ее слова — не игра, но одновременно в них слышался вызов: онаподбивала меня на деле доказать серьезность моего признания, силу моегопорыва. Я послушно подошел к ней и, обняв за талию, почувствовал, что онався дрожит. Она подняла голову и посмотрела мне в глаза, и мне ничего неосталось, кроме как поцеловать ее.

В поступках людей много фальши, особенно если это мужчина и женщина. Онииграют друг с другом, лгут, без устали фантазируют. Но если со временем всеэто правильно переплетется, то обязательно настанет момент, когда вся фальшьслов сменится правдой плоти, и на место прежней искусственности придетнастоящая любовь, а ложь и игра превратятся в истинное, сильное влечение;если дать этому процессу волю, то вы скоро обнаружите, как изменился мир:одни способы жизни померкли, другие, наоборот, воспряли из небытия. Мы незнаем заранее, что можем сотворить, когда любим. Если бы знали, то,возможно, могли бы избежать многих бед, хотявелика вероятность, что все равно ничего не изменилось бы: ведь этимгновения так ярки сами по себе, что перед ними меркнет всякое знание. Дажесейчас, когда я знаю несравненно больше, чем тогда, я бы вряд ли смогвоспротивиться силе, бросившей нас с Келли в объятия друг другу.

Мы вернулись в кабинетик и улеглись. Увидев ее обнаженной, я понял, что еегладкое смуглое тело должно находиться именно здесь, среди живых существ,идущих в рост, что именно здесь — среди могучих кукурузных початков, зеленыхлистьев, помидоров, брызжущих соком, — наше место, тогда как самое место дляКири — в тоскливой голой хижине на склоне горы, до которой доносятся сверхуобезьяньи завывания, а из окна спальни открывается вид в пустоту. Ячувствовал, что нас с Келли связывает нечто свежее, растущее, тогда как моиотношения с Кири высохли, прогоркли, почти иссякли; сознавать это былоодновременно и горько, и приятно. Мне нравилась близость с ласковойженщиной, не принуждавшей меня брать то, чего мне хотелось и так; ее стоныбыли нежны и полны наслаждения, а не боли и ярости.