Чтение онлайн

В Келли было много от девчонки. То она была образцом нежности, внимания,предупредительности, то становилась капризной, упрямой, своевольной.Детскость ее натуры льстила моему самолюбию, позволяя относиться к нейпокровительственно. Во мне она тоже разбудила мальчишку — ту сторону моейнатуры, которую я тщательно скрывал в браке. Занятия любовью с Келли были ивосхитительным наслаждением, и серьезным делом, в котором не находилосьместа отчаянию. Я сознавал, что так будет не всегда, и готовился к взлетам ипадениям. Однако я считал, что стержнем нашей любви стал тот тигр,олицетворение красоты и силы, что могло исчезнуть в снежном вихре, но всегдаспособное вернуться. Я не предвидел трудностей, которые возникнут послевозвращения Кири из Уиндброукена.

Как-то в разгар дня я вернулся домой, насвистывая, прямиком из объятий Келлии обнаружил Бреда сидящим на стуле перед закрытой дверью спальни. От егодурного настроения моя жизнерадостность мигом улетучилась. Я спросил, в чем дело.

— Мама вернулась, — ответил он.

Это был удар. Скрывая свое состояние, я сказал:

— Чего же тут горевать?

— Она проиграла. — Слова были произнесены почти вопросительным тоном, будтосын никак не мог поверить в то, что случилось.

— Она не ранена?

— Только порез на руке. Но не в этом беда...

— Наверное, она переживает?

Он кивнул.

— Что ж, — проговорил я, — постараемся ее отвлечь.

— Ну, не знаю... — протянул Бред.

Я прошелся ладонями по своим бедрам, как бы приводя себя в порядок; мнетребовалось знать, что хоть что-то остается незыблемым, когда рухнули всеожидания. Казалось, дверь — не преграда для отчаяния Кири,распространившегося по всему дому. Я погладил Бреда по голове и вошел. Кирисидела на краю кровати, залитая светом заката, от которого комната казаласьутонувшей в крови. Кроме повязки на бицепсе, на ней ничего не было. При моемпоявлении ни один ее мускул не дрогнул, взгляд остался устремленным в пол. Ясел рядом, но не прикоснулся к ней: раньше ей случалось так глубоко уходитьв себя, что она фурией набрасывалась на меня, если я неосторожно выводил ееиз оцепенения.

— Кири, — выговорил я, и она вздрогнула, как от заряда холода. Лицо ееосунулось, щеки ввалились, губы превратились в тоненькие полоски.

— Лучше умереть, — молвила она загробным тоном.

— Мы же знали, что когда-нибудь ты проиграешь.

Она промолчала.

— Черт возьми, Кири! — Я чувствовал гораздо больше вины, чем ожидал, имучился угрызениями совести. — Мы обязательно преодолеем это!

— Не хочу, — медленно, через силу произнесла она. — Мое время пришло.

— Глупости! Ты теперь живешь не на севере.

Ее кожа покрылась мурашками от холода. Я принудил ее лечь и укрыл, а потом,зная, как ее нужно согревать, разделся и растянулся с ней рядом. Прижимая еек себе, я нашептывал ей, что больше не желаю слушать всю эту ерунду, ведьздесь, в Эджвилле, поражение в поединке вовсе не означает, что проигравшийдолжен уползти в никуда и издохнуть, а Бред очень от нее зависит, и мы обаот нее зависим; при этом у меня болело сердце оттого, что я живу во лжи. Ясомневался, что она меня слышит; даже если до нее долетали мой слова, в нихне было для нее смысла. Склонив голову набок, она уперлась невидящимвзглядом в стену, все больше багровевшую в свете заката. Думаю, она былатогда вполне способна умереть усилием воли, настолько ее сломило поражение.Я попытался склонить ее к любви,но мои поползновения были пресечены. Я был благодарен ей за то, что она непозволила мне обмануть ее еще раз, уже не словами, а делом. Я допоздна лежалс ней рядом и уговаривал, пока не уснул, уткнувшись носом ей в ухо.

Ночью я было понадеялся, что мое внимание идет Кири на пользу, но вскореоказалось, что ее депрессия только углубляется. День за днем, забросив вседела, я втолковывал ей, как она бесценна для нас, но ничего не добился. Оназнай себе сидела, скрестив ноги, у окна, глядела на равнину и иногдазаводила какие-то дикарские песни. У меня не было способа проникнуть подтвердую оболочку отчаяния, в которой она укрылась. Логика, мольбы, злость —ничто не давало результата. Ее депрессия начала передаваться мне. У меняболела голова, я не мог собраться с мыслями, мне не хватало энергии даже напростейшие дела. При всей моей тревоге за Кири я скучал по Келли, ее чистотеи нежности, способной побороть отравляющее меня отчаяние. На вторую неделюпосле возвращения Кири мне пару раз удалось переброситься с Келли словечком:я пообещал вырваться к ней при первой возможности и попросил выйти навечернюю смену, потому что мне будет проще ускользнуть из дому посленаступления темноты. Как-то поздним вечером, когда Кири опять затянула своюпесню, я шмыгнул за дверь и заторопился в лавку Форноффа.

Я долго стоял за дверью, дожидаясь, пока уберутся последние покупатели и самстарина Форнофф. Когда Келли подошла к двери, чтобы запереть лавку, я выросперед ней, сильно ее напугав. Она успела причесаться, надела синее платье вмелкую клетку и была так хороша, так стройна, так соблазнительна, что я едвапоборол желание овладеть ею прямо на полу. Я попробовал ее приобнять, но онаоттолкнула меня.

— Куда ты подевался? Я чуть с ума не сошла!

— Я же тебе говорил, что должен...

— Я думала, ты все ей расскажешь про нас с тобой! — крикнула она, отступая вглубь лавки.

— Расскажу! — крикнул я в ответ, начиная сердиться. — Но не сейчас, потом.Ты же знаешь!

Она повернулась ко мне спиной.

— Я для тебя ничего не значу. Все твои ласковые слова — одна болтовня.

— Черт! — Я развернул ее и схватил за плечи. — Думаешь, всюэту неделю я блаженствовал? Она явилась сюда прямиком из ада! Я хочу все ейрассказать, но не могу, пока она остается в таком состоянии. — Меняпередернуло от бессердечности, с которой я отзывался о Кири, но чувствалишали меня рассудка. Я встряхнул Келли. — Ты хоть понимаешь это?

— Нет, не понимаю! — Она вывернулась и бросилась к складу. — Даже если тыговоришь правду, то мне непонятно, как можно быть такой... странной.

— Она не странная, а просто иная. Я ведь ни разу не говорил тебе, что онамне безразлична. Наоборот, я твердил, что уважаю и люблю ее. Не так, кактебя, конечно. Но все равно это любовь. Если для того, чтобы нам с тобойбыть вместе, я должен буду ее убить, это сразу убьет мое чувство к тебе. — Яподошел к ней ближе. — Просто ты не понимаешь, кто такая Кири.

— И не желаю понимать!

— Там, откуда она пришла, живут настолько тяжко, что в плохие времена слабыхубивают на мясо, поэтому люди, чувствующие себя бесполезными, уходят вникуда, чтобы не быть обузой. Нам трудно понять, что может сделать счеловеком такая жизнь. Я сам долго не мог понять.

У Келли задрожал подбородок, и она отвернулась.

— Мне страшно, — сказала она. — Я уже видела подобное в Уиндброукене. Оченьпохоже. Там была одна замужняя женщина, которая любила другого человека.Когда она не смогла уйти от мужа, потому что он заболел, этот другойсвихнулся. — У нее полились слезы из глаз.

Я потянулся было к ней, но она отступила в сумрачный склад, загородившисьрукой.

— Уходи. Хватит с меня боли.

— Келли! — простонал я, чувствуя свою беспомощность.

— Я серьезно. — Она пятилась от меня, всхлипывая. — Мне стыдно за то, что яо ней сказала, правда, стыдно, мне очень ее жаль, но я не могу и дальшежертвовать собой, слышишь? Не могу! Если этому так или иначе должен бытьположен конец, давай сделаем это сейчас же.

Удивительно, насколько все то, что мы произносили и делали на этом пыльномскладе, при неровном свете фонаря, под треск пузатой печки, было доотвращения лживо, как сценка из дурной пьески, и одновременно искренно. Насвлекло в сторону единственной истины, и мы заставляли свою ложь звучатьправдиво. Я не мог не говорить того, что говорил, хотя некоторые слова нестерпиморезали слух.