Чтение онлайн

Чем больше росло недовольство в широких общественных кругах, тем более нервной становилась французская дипломатия. Она явно искала новой «удачной» войны, которая укрепила бы корону Бонапарта. Но Франция была изолирована. Правда, Австрия могла бы еще быть полезным для Франции союзником: император Франц-Иосиф не хотел окончательно примириться с потерей прежнего положения в Германии и продолжал мечтать о реванше. Но Наполеон III колебался. Англия на этот раз не могла и не хо­тела быть союзницей. Прорытие Суэцкого канала в 1869 г. рассматривалось английским правительством как потенциаль­ная угроза Индии. Становилось ясно, что англичане ровно ничего не сделают, чтобы предупредить войну Франции с Се­веро-Германским союзом.

Оставались Италия и Россия. Но в Италии раздражение широких слоев народа против Наполеона III поддерживалось не только воспоминаниями о его коварном поступке в июле 1859 г. в Виллафранке, но и гораздо более свежими, совсем недавними событиями. 3 ноября 1867 г. Гарибальди с отря­дом добровольцев сделал новую отчаянную попытку занять Рим, но был наголову разбит при Ментане французским отря­дом, охранявшим папскую власть в Церковной (папской) обла­сти. Последствием битвы при Ментане было острое раздражение и чувство обиды в Италии против Франции. Вдобавок Напо­леон III как будто нарочно делал все для того, чтобы еще более обострить эти настроения. Он разрешил опубликовать хвастливую телеграмму французского генерала Файльи, учи­нившего кровавую бойню при Ментане.

С этих пор, естественно, все надежды Италии на получение Рима связывались с мечтой о том, что когда-нибудь Наполеон III будет принужден той или иной неудачной войной отозвать из Рима своих солдат. Чем более натянутыми становились отно­шения между Пруссией и Наполеоном III, тем лучше делались отношения между Бисмарком и итальянским правительством. В 1869 г. Наполеон III снова стал пытаться сблизиться с Ав­стрией, внешней политикой которой руководил тогда граф Бейст. Сам император Франц-Иосиф попрежнему весьма не прочь был от союза с Францией, но Бейст этому воспротивил­ся, доказывая, что для Австрии такой союз стал затруднителен со времени обострения отношений между Италией и Наполео­ном III: ведь не исключено было, что Италия в будущей войне займет позицию, враждебную Франции, чтобы выжить из Рима французский гарнизон. Италия будет враждебна ко всякому союзнику Франции, т. е., следовательно, и к Австрии, на которую нападет с юга. Франц-Иосиф неохотно отказался от своего плана.

Вокруг Наполеона III образовалась очень бес- покоившая его пустота: ни на одну великую державу он не мог опереться; некоторые из тех, на кого он рассчитывал, как на союзников (например, Италия), могли даже выиграть от его военных неудач. Оставалась Россия. Горчаков был очень встревожен бы­стрыми успехами и усилением Пруссии; Александр II обна­руживал неудовольствие по поводу уничтожения самостоя­тельности ряда мелких германских государств в 1866 — 1867 гг. (Ганновер и др.). Но Наполеон III, не понимая всех раз­меров опасности, выросшей у восточной границы Франции, ничего не предпринял, чтобы сделать хотя бы попытку сбли­зиться с Петербургом. Когда осенью 1870 г. Тьер помчался в Петербург просить о союзе и помощи, было уже поздно. После Седана ни Александр II, ни Горчаков уже не желали об этом и слышать.

Внутреннее положение империи, несмотря на попытки вве­дения либеральных реформ, продолжало быть неустойчивым. Оставалось только одно: загладить новой удачной войной тяжкие дипломатические поражения последних лет. «Война необходима, чтобы это дитя царствовало», — говорила весной 1870 г. императрица Евгения, указывая на своего сына, на­следника престола. Ее поддерживал Руэр. Эмиль Оливье, на­значенный первым министром в порядке «либеральных усту­пок» в январе 1870 г., не представлял себе, с каким сильным противником придется бороться Франции, не имеющей ни одно­го союзника. Наполеон III, мучимый каменной болезнью, утративший былую энергию, колебался.

И вдруг 1 июля 1870 г. в газетах появилась коротенькая телеграмма из Испании, что на вакантный тогда испанский королевский престол избран принц Леопольд из боковой линии Гогенцоллерн-Зигмаринген.

На другой день после появления известия об избрании Леопольда Европа узнала, что Наполеон III решительно проте­стует. Основания для протеста были тотчас же изложены и раз­виты во французской официозной прессе: Французская империя не может допустить, чтобы одна и та же династия — Гогенцоллерны — царствовала и в Пруссии и в Испании, и чтобы тем самым была создана угроза французской безопасности с двух флангов: с востока и с запада. В газетах поднялась буря. С од­ной стороны, само правительство раздувало начавшееся вол­нение, усматривая в этом событии удобный предлог для войны с Пруссией; с другой — оппозиционная пресса нападала на фран­цузскую дипломатию и в частности на французского посла в Берлине Бенедетти, укоряя министерство Эмиля Оливье в не­предусмотрительности, вялости, трусости перед Бисмарком. Газеты сразу же приняли угрожающий тон: «Если г. Бисмарк воображает, что во Франции мы все, тридцать шесть миллионов французов, похожи на Бенедетти, то он очень заблуждается», — писал популярный тогда публицист писатель Эдмон Абу. Но нарекания шли и со стороны более левых кругов. На­падения на императорское правительство с патриотической точки зрения были на руку республиканской оппозиции. Напо­леон III не боялся этой газетной бури, которую сам же вызвал: он знал, что решительный образ действий с его стороны за­ставит замолчать всех критиков его внутренней и внешней по­литики.

6 июля 1870 г. герцог Грамон, французский министр ино­странных дел, произнес в Законодательном корпусе провока­ционную речь по адресу Пруссии. Он сказал, что Французская империя «без малейших колебаний начнет войну против той державы, которая посмеет сделать попытку воскресить империю Карла V». Для всех было понятно, что речь идет об опасном со­седе Франции — Пруссии, быстрое усиление которой не могло не внушить тревоги политикам Второй империи.

Вслед за этим правительство Наполеона III совершило ряд крупных дипломатических ошибок.

Вместо того чтобы согласно обычному дипломатическому порядку снестись с Бисмарком, французский посол Бенедетти поехал в Эмс, где в это время лечился Вильгельм I, и заявил там о желании срочно видеть короля. На указание гофмаршальской части, что король болен и ле­чится, Бенедетти настойчиво повторил свое требование. Король велел допустить Бенедетти.

Вильгельм I оказался, как всегда, лицом к лицу с положе­нием, которое без его ведома и за его спиной подстроил Бис­марк. Дело в том, что Бисмарк стремился к войне ничуть не меньше, а может быть и более решительно, чем Наполеон III, но только делал свое дело несравненно искуснее и тоньше. Воз­можное избрание кого-либо из Гогенцоллернов на испанский престол он рассматривал как очень удобный повод для Франции объявить войну. Тогда Пруссия оказалась бы в позиции страны, защищающейся от несправедливого нападения со стороны агрессивного соседа. Такая комбинация делала бы невозможным то, чего больше всего страшился Бисмарк: дипломатическое или даже вооруженное выступление России против Пруссии. Когда вопрос о кандидатуре Леопольда Гогенцоллерна на испан­ский престол, выдвинутой кортесами, обсуждался в Берлине 18 марта 1870 г., Бисмарк, фон Роон, Мольтке, Шлейниц, Шиле, Дельбрюк настоятельно советовали Леопольду принять испан­скую корону. Вопрос был решен положительно. Все это про­исходило в глубокой тайне. Предвидели противодействие Наполеона III. Король Вильгельм I, нехотя уступивший Бис­марку, был неспокоен.

Таким образом, когда кандидатура Леопольда стала офици­альной, и в Эмс явился Бенедетти, прусский король огра­ничился указанием, что он не вправе ни запрещать, ни дозволять Леопольду Гогенцоллерну принимать или отвергать испанскую корону; лично он, Вильгельм, никогда не домогался испанского престола ни для кого из своих родственников. Бенедетти понял совершенно правильно, что кандидатура Леопольда будет снята.

Действительно, Вильгельм I тотчас же постарался довести до сведения и самого Леопольда и его отца, принца Антона Гогенцоллерн-Зигмарингенского, что было бы желательно отказаться от испанского престола. Это тотчас же и было испол­нено. И не только Леопольд отказался, но король Вильгельм через того же графа Бенедетти дал знать парижскому двору, что он, король Вильгельм, вполне одобряет решение своего родственника. Победа французской дипломатии в эти дни (8 — 12 июля) была как будто полной: политика Бисмарка в испан­ском вопросе потерпела, казалось, полное поражение.

И тут-то Наполеон III и совершил самую губительную из своих дипломатических ошибок. Сначала он склонен был удовлетвориться достигнутым успехом. Именно легкость и быстрота, с которыми была им одержала дипломатическая победа, наводили императора на мысль, что Пруссия не готова к войне. Но все же, когда вечером 12 июля 1870 г. в император­ском кабинете под председательством Наполеона III собрался совет высших сановников для решения вопроса, считать ли дело с кандидатурой Леопольда поконченным, император внача­ле несколько колебался. Императрица, военный министр Лебеф, министр иностранных дел Грамон стояли за войну. Первый ми­нистр Эмиль Оливье никакого противодействия воинственным своим коллегам не оказал. «Мы готовы, вполне готовы, у нас в армии все в порядке, вплоть до последней пуговицы на гетрах у последнего солдата», — заявил военный министр Лебеф. Еще раньше он высказал и другой афоризм: «Прусская армия? Ее нет, я ее отрицаю». Такое же легкомыслие обнаружил и герцог Грамон, утверждая, что, несмотря на отсутствие формального союзного договора, Австрия непременно выступит против Пруссии, когда начнется война.