Чтение онлайн

Однако восстание в Польше и Литве все более разраста­лось. В России нарастало большое возбуждение. В Петербург летели адресы, заявления, резолюции, которые требовали отклонения вмешательства иностранных держав. В среде дво­рянства и купечества разгорались шовинистические страсти.

Но и в белорусском и украинском крестьянстве польские притязания вызывали лишь ожесточение.

Французский посол в Петербурге герцог Монтебелло, по­томок знаменитого наполеоновского маршала Ланна, и анг­лийский посол лорд Нэпир внимательно наблюдали за всем, что происходит в России. Они настойчиво доносили в Париж и Лондон о том, что Россия ни в каком случае не уступит без вооруженной борьбы. Если Англия и Франция, писали они, не собираются воевать, тогда лучше всего бросить опасную затею. Оба посла прибавляли от себя совет: прекратить игру с огнем.

Хотя Наполеон III и не желал воевать в тот момент (он достаточно занят был только что начатой войной в Мексике), он тем не менее не внял предостережениям своего посла. На энергичное противодействие России его подбивали из Англии как Пальмерстон, так и Россель. Оба лорда еще меньше, чем Наполеон III, были расположены в тот момент воевать с Рос­сией, но, натравливая французского императора на Александ­ра II, они на время выводили из строя двух своих опасных соперников. При этом Англия решительно ничем не риско­вала: русский флот как боевая сила в тот момент был почти равен нулю. Решено было представить русскому правительству новые ноты. Эти новые ноты 1863 г. были еще более угро­жающими, чем апрельские. От России не только требовали согласиться на созыв конгресса великих держав для решения польского вопроса; в виде предварительных мер, царю рекомен­довалось: во-первых, провозгласить в Польше общую амнистию, не ставя ее в зависимость от окончания вооруженного восстания; во-вторых, созвать представительное собрание в Польше; в-третьих, даровать Польше местную автономию; в-четвертых, обеспечить права католической церкви; в-пятых, ввести поль­ский язык в правительственные учреждения и учебные заве­дения в Царстве Польском; в-шестых, издать удовлетворяющие поляков новые правила о рекрутских наборах. На этот раз ко­лебаний ни у Горчакова, ни у Александра II не было. Согла­ситься на все это, да еще вдобавок на конгресс, означало при­знать полное политическое поражение империи. Горчаков при­нял ноты и объявил, что державы получат от него письменный ответ. В июне 1863 г., т. е. примерно через месяц после вру­чения нот, последовали три ответные депеши Горчакова рус­ским представителям: барону Бруннову в Лондон для передачи английскому правительству, барону Будбергу в Париж для передачи французскому императорскому правительству и Балабину в Вену для передачи Францу-Иосифу. Ответ был резко отрицательный. Польский вопрос объявлялся делом, касаю­щимся исключительно России, но не Европы. Все требования отклонялись решительно и безусловно.

Англия и Наполеон III попали в трудное положение. Сна­чала лорду Росселю и французскому императору показалось целесообразным, чтобы их представители попробовали еще устно припугнуть Горчакова. Дело в том, что английское и французское правительства, своими выступлениями спровоци­ровав поляков на отказ от амнистии и на продолжение безна­дежного восстания, тем самым взяли на себя тяжкую ответствен­ность за жестокие репрессии царского правительства: муравьевское кровавое усмирение было летом 1863 г. в полном хо­ду. Принять поэтому дипломатическую пощечину от Горча­кова и никак на нее не реагировать казалось невозможным. И вот лорду Нэпиру и герцогу Монтебелло, которые с самого начала считали польское дело безнадежным, а вмешательство западных держав бесцельным и рискованным, пришлось направлять по адресу Горчакова угрозы, в которые они сами не верили, и проявлять возмущение, которого не ощущали. Горчаков, на этот раз уже окончательно удостоверившись, что никакой военной интервенции в пользу поляков не будет, снова отвечал послам самым категорическим отказом. Смысл его элегантных французских фраз сводился к одному: никакого вмешательства Россия не потерпела в апреле, когда еще восста­ние продолжалось, не потерпит подавно и теперь, в июле, когда оно уже окончательно догорает.

Тогда Англия и Франция решили сделать новую попытку спастись от грозившего им полного дипломатического пораже­ния. В нотах, переданных ими русскому правительству 3 авгу­ста, они заявили, что считают русское правительство единствен­ным виновником польского восстания. Напрасно Россия не же­лает следовать советам западных держав: пусть она винит са­мое себя за серьезные последствия, которыми грозит в даль­нейшем восстание.

Вслед за этой нотой лорд Россель написал еще одну ноту, в которой прямо заявлял, что Россия, нарушившая свои обязательства в отношении Польши, никаких прав на дальнейшее обладание ею не имеет. Другими словами, пребывание русских войск в Царстве Польском является отныне в глазах англий­ского правительства беззаконным актом; он уже сам по себе оправдывал бы вооруженное вмешательство европейских держав в любой момент, который они сочли бы для этого удобным. Та­кая нота была почти равносильна объявлению войны. Во всяком случае она делала неизбежным разрыв дипломатических сно­шений между Англией и Россией.

Однако нота Росселя писалась не для того императора, который обитал в Зимнем дворце, в Петербурге, а для другого, который проживал в Тюильри, в Париже. Наполеон III узнал содержание грозной ноты немедленно; но до Александра II ей дойти не пришлось. Она была, правда, отправлена в Петербург британскому послу лорду Нэпиру, но тот, очевидно, сообразив в чем дело, и не подумал передавать ее Горчакову, а возвратил ее лорду Росселю, рекомендуя «пересмотреть» ее содержание. Лорд Россель нисколько не удивился этому поступку своего по­сла, которого вообще очень ценил за сообразительность. Он стал ждать, что сделает Наполеон III. Однако Наполеон, несмотря на видимую решимость Англии итти на разрыв с Россией, все-таки от войны отказался. Проделка лорда Росселя не удалась.

Снова лорд Россель и Пальмерстон, стоявший за его спиной, оказались в затруднительном положении. Из него они нашли простой выход ярко характеризующий беспринципность английской дипломатии. 26 сентября 1863 г. лорд Россель в публичной речи вдруг заявил:

«Ни обязательства, ни честь Англии, ни ее интересы — ничто не заставляет нас начать из-за Польши войну с Россией». Спустя месяц и восемь дней после этого заявления Росселя, Наполеон III сделал еще одну попытку дипломатического вме­шательства в польский вопрос. У него явилась мысль соблаз­нить Александра II возможностью пересмотра и уничтожения той статьи Парижского мира 1856 г., которая воспрещала Рос­сии держать военный флот на Черном море. Так как это можно было провести только на новом всеевропейском конгрессе, то Александр II мог и согласиться участвовать на таком кон­грессе. А уж когда конгресс соберется, на нем можно будет поставить общий вопрос о пересмотре ненавистных для дина­стии Бонапартов условий Венского трактата 1815 г., а заодно рассмотреть и польский вопрос. Если даже для Польши ни­чего не выйдет хорошего,— все равно, поляки не смогут отныне утверждать, что Франция ничего для них не пыта­лась сделать. 4 ноября 1863 г. Наполеон III обратился к евро­пейским государям с приглашением созвать конгресс.

Эта игра сразу же натолкнулась на противодействие, по­тому что была отлично разгадана и Пальмерстоном и лордом Росселем: они сообразили, что конгресс грозит Англии, во-пер­вых, появлением нового русского флота, угрожающего Констан­тинополю, и, во-вторых, — что гораздо важнее и опаснее, — новым сближением Франции е Россией. Решено было немедленно отка­заться от участия в затеваемом Наполеоном III конгрессе.

Конгресс, конечно, не состоялся бы и без того по одному тому, что Горчаков, не взирая ни на какие соблазнительные перспективы насчет отмены оскорбительной статьи Парижского трактата 1856 г., ни в коем случае не желал, чтобы на конгрессе поднимался польский вопрос, да еще тогда, когда восстание бы­ло уже совершенно сломлено. Но Горчаков, со свойственной ему выдержкой узнав, как забеспокоился Пальмерстон, пред­почел несколько помедлить со своим отказом. Его расчет оказался совершенно правильным: первый по времени от­каз на свое предложение Наполеон III получил не из Петербурга, а из Лондона, что и требовалось Горчакову. Расчет Горчакова на несдержанность и нетерпеливость Пальмерстона оправдался блистательно. Англо-французские от­ношения становились все холоднее. Когда польское восстание было уже окончательно подавлено, Пальмерстон 26 мая 1864 г. громогласно заявил в палате общин, что самая мысль о войне Англии с Россией из-за Польши была бы «сумасшествием», и на­стойчиво утверждал в той же речи, что только «польская бли­зорукость» виновата, если кто-либо из поляков поверил в возможность подобной войны.

Так дело окончилось полной дипломатической победой России.

Во время восстания в русской Польше Бисмарк сумел извлечь из своей политики крупный дипломатический барыш. Конец 1863 г. принес прусскому министру еще одну огромную удачу: произошло охлаждение между Англией и Францией вследствие отказа Англии от участия в предполагавшемся Наполеоном III конгрессе. Три могучие силы — Россия, Англия, Франция, — которые могли бы, действуя вместе, раздавить всякую попытку объединения германских государств вокруг Пруссии, шли врозь. А тут еще подвернулся новый благоприятный случай для начала обширнейшей дипломати­ческой операции, в общих чертах давно уже задуманной Бисмарком.

15 ноября 1863 г. скончался датский король Фридрих VII, и на престол Дании вступил его наследник Христиан IX. Немедленно встал вопрос о том, кому владеть соединенными с Данией Гольштейном и Шлезвигом.

Наследственные права на Гольштейн и Шлезвиг нового датского короля были давным-давно, еще в 1852 г., обсуждены и повсеместно признаны всеми державами, в том числе и Прус­сией. Но не в юридических и генеалогических тонкостях, конечно, было дело. В этих хитросплетениях, которых еще с XVIII века никто не мог распутать, не могли, конечно, разобраться ни Бисмарк, ни Пальмерстон, ни Горчаков, ни Наполеон III. Лорд. Пальмерстон заявил однажды,— правда, не для огласки, а в интимном кругу, когда пришла весть о первых шагах Бисмарка по шлезвиг-гольштейнскому вопросу, в самом конце 1863 г.: «Во всей Европе еще недавно шлезвиг-гольштейнский вопрос понимали три человека — принц Альберт [муж королевы Виктории], один старый датчанин и я. Но принц Альберт, к несчастью, недавно умер; старый датчанин сидит теперь в доме умалишенных, а я совершенно забыл в чем там дело».

Бисмарк вовсе и не гнался за честью быть четвертым постигшим вопрос о юридических правах датского короля на обладание Шлезвигом и Гольштейном. Он лишь решил сделать из этого вопроса новое средство для выполнения своих планов. Пруссия должна была явиться перед всеми герман­скими государствами, перед всем германским народом в ореоле освободительницы «германских братьев» и как бы взять в свои руки дело национального возрождения, так грубо оборванное Австрией и Николаем I в 1850 г.

Обстоятельства в 1864 г. складывались для Пруссии несравненно благоприятнее, чем за четырнадцать лет до того. Николай I давно умер. Его преемник был теперь, после польского вос­стания, полон самых дружественных чувств по отношению к своему дяде, королю Вильгельму I, и к Бисмарку. Правда, Горчаков не разделял этого энтузиазма своего повелителя и уже давно начал чувствовать в прусском первом министре очень опасного и пронырливого политического деятеля под личиной мнимого прямодушия и грубоватой откровенности. Чем яснее Бисмарк видел, до какой степени Горчаков не верит ни одному его слову, тем более разгоралась в нем нена­висть к русскому дипломату. Все злобные инсинуации, ко­торые расточал в своих письмах, а потом в своих воспоми­наниях Бисмарк по адресу Горчакова, прежде всего тем и объясняются, что Горчаков оказался несравненно умнее, чем это было нужно Бисмарку. «Личная его неприязнь ко мне, — пишет Бисмарк, силясь унизить Горчакова, — была сильнее чувства долга перед Россией... Он не хотел услуг от нас, а стре­мился отдалить Россию от Германии... тщеславие и зависть ко мне были в нем сильнее патриотизма... Горчаков старался доказать царю, что моя преданность ему и мои симпатии к Рос­сии лицемерны или в лучшем случае только платонического свойства, и стремился поколебать доверие [Александра II] ко мне, что ему впоследствии и удалось». Впрочем, воспоми­нания о польском деле были еще слишком свежи в памяти царя. Поэтому Бисмарк мог пока и не беспокоиться относи­тельно возможности русского противодействия по шлезвиг-гольштейнскому вопросу, несмотря на подозрительность, ко­торую обнаруживал Горчаков.