Чтение онлайн

Но в начале предприятия все, казалось, шло как по маслу. Основным условием, сделавшим вообще возможной эту аван­тюру, была упорная и все разраставшаяся гражданская война в Соединенных штатах. Президент США Авраам Линкольн, на­чиная с 1862 г. идо самой своей смерти, лишен был возможности сколько-нибудь действенно протестовать против такого вопию­щего нарушения доктрины Монро, каким являлась мексикан­ская авантюра Наполеона III. Вторым условием, облегчив­шим вначале Наполеону осуществление его затеи, была та по­зиция, которую заняло английское правительство. Пальмерстон считал для. Англии и в политическом и в экономическом отно­шении крайне желательной победу южан (рабовладельцев) над северянами и как прямое следствие победы — распадение Соединенных штатов на две независимые федерации. Напо­леон III вел точь-в-точь такую же политику в отношении междо­усобной войны, раздиравшей Соединенные штаты. При таком со­впадении позиций Англии и Франции в данном вопросе, вести враждебную Наполеону III линию Пальмерстон явно не хотел. Итак, дипломатических препятствий не предвиделось, и на­падение на Мексику могло осуществиться. Предлог был найден до курьеза ничтожный. Еще в 1860 г., во время смут, происхо­дивших в Мексике (и к концу того же года прекращенных мексиканским президентом Бенито Хуаресом), вождь повстанцев, консерватор и ярый клерикал Мирамон получил заем, от па­рижского банкира Жеккера, в делах и прибылях которого принимал деятельнейшее участие всемогущий любимец Наполеона герцог Морни. Участвовали в этом займе также банкиры Англии и Испании. Когда Бенито Хуарес пода­вил восстание, он сначала вовсе отказался уплатить долг, а потом пошел на компромисс и внес ничтожную часть суммы. По предложению Наполеона III, три державы — Франция, Англия и Испания — организовали морскую демонстрацию у берегов Мексики. Но недолго продолжались совместные дейст­вия трех держав. Пальмерстон, бывший одним из главных инициаторов мексиканской экспедиции, узнал уже в конце 1861 г., что Наполеон III, заручившись поддержкой могущест­венных в Мексике клерикалов, ведет переговоры с братом австрийского императора Франца-Иосифа эрцгерцогом Макси­милианом, которого хочет посадить на мексиканский престол. Тогда Пальмерстон решил отступиться от всего этого мекси­канского предприятия. Такую же позицию заняло и испан­ское правительство. Но Наполеону III их дальнейшее участие и не требовалось: оно могло только ему помешать.

В 1862 г. началась затяжная война в Мексике. Людей и денег она поглощала очень много, и уже с 1863 г. Напо­леон III стал явно охладевать к своей фантастической авантюре. У него были очень существенные причины уже тогда раскаи­ваться в своей затее, которая отвлекала его отборные войска из Европы, где они как раз могли бы пригодиться для сущест­венной поддержки французской дипломатии.

Именно в том году, когда началась многолетняя мекси­канская война, на арену европейской политики выступил граф Отто фон Бисмарк, который стал 24 сентября 1862 г. президентом совета министров в Пруссии.

«Самим провидением мне суждено было быть дипломатом: ведь я даже родился в день первого апреля», — шутил сам Бисмарк, когда бывал в хорошем настроении духа. Острый ум подсказывал ему нужные, наиболее целесообразные решения, а конечные его цели были очень точны и вполне реальны. От природы темперамент был у него неукротимый; порывы его Страстей в молодости были таковы, что соседи по имению назы­вали его «бешеным Бисмарком»; но железной силой воли он умел их смирять и совсем переделал себя. Даже в том перево­роте, — иначе нельзя это назвать, — который произошел в его основных воззрениях на задачи прусской политики в 50-х го­дах, сказалось это умение подчинять свои бурные страсти холод­ному, проницательному разуму. Монархист, феодал, типичный бранденбургский юнкер, реакционный, озлобленный револю­цией восточно-прусский помещик, Бисмарк кричал в 1848 — 1849 гг., что виселица должна быть «в порядке дня»; он яростно ненавидел Франкфуртский парламент, самочинно собравшийся в 1848 г.; он бурно одобрял разгон этого парламента прусскими штыками. И, однако, тот же Бисмарк начинает понемногу по­нимать, что воссоединение Германии, которое неудачно пы­тался провести этот самый Франкфуртский парламент, все равно произойдет, и что бороться против этого безнадежно. Лишь став во главе объединительного течения можно было спасти прусскую монархию и привилегированное положение ее дворянства. Бисмарк отлично сознавал, что этому неизбежно будут мешать все великие, державы континента, для которых невыгодно возникновение нового могущественного государства в центре Европы. Сообща они могут раздавить Пруссию. Значит, политика Пруссии должна быть направлена к нейтрализации по крайней мере Франции и России. Что с Австрией придется воевать, как с врагом объединения Германии под эгидой Прус­сии, это Бисмарк предвидел еще в середине 50-х годов, считая, что никакими дипломатическими хитростями нельзя будет заставить габсбургскую державу выйти добровольно из Гер­манского союза. Что вообще без войны дело объединения Гер­мании не обойдется, это ему тоже казалось бесспорным. «Не сло­вами, но кровью и железом будет объединена Германия», — говорил он.

Еще до того, как в сентябре 1862 г. Бисмарк стал почти са­мостоятельным хозяином прусской внешней политики, он успел побывать последовательно на трех важных постах. Сначала он был уполномоченным прусского правительства при Франк­фуртском сейме; здесь он пережил Крымскую войну и очень пристально изучал людей и положение отдельных германских государств, а особенно Австрии. Затем Бисмарк был послом Пруссии в Петербурге; тут он изучил Александра II и впервые почувствовал умного и опасного противника в Горчакове, звезда которого тогда только восходила. Наконец, после Пе­тербурга, Бисмарк побывал короткое время послом Пруссии в Париже. Здесь он приглядывался к Наполеону III и правильно оценил сильные и слабые стороны бонапартизма. Глубже, чем кто-либо из писавших о Бисмарке, Энгельс изучил Бисмарка и назвал его как-то немецким Наполеоном III.

Таким образом, сделавшись первым министром Пруссии в расцвете сил (ему было в 1862 г. сорок семь лет), Бисмарк пришел на этот пост во всеоружии большой и разносторонней осведомленности и богатого дипломатического опыта.

Предстоявшая Бисмарку труднейшая историческая задача осложнялась тем внутренним кризисом, который переживала Пруссия. Свою деятельность в Берлине Бисмарк начал с того, что изо всех сил боролся против намерения короля Вильгельма I отречься от престола из-за обострения конституционного кон­фликта между прусским ландтагом и правительством. Король Вильгельм, вступивший на престол в 1861 г. шестидесяти четырех лет, растерялся и не видел выхода. Это был недалекий человек, реакционер самого старого, затхлого типа; но так как, вступая на престол, он присягнул конституции, то и не счи­тал себя вправе ее нарушить и тратить на армию те военные кредиты, которые отказался отпустить ландтаг. Бисмарк убедил

Вильгельма, что можно сколько угодно нарушать конституцию, потому что, если прусская армия поможет объединить Германию вокруг Пруссии, то не только классы, представленные в ландтаге, Но и сам ландтаг забудут о своей оппозиции. Король покорился Бисмарку, и с тех пор, вплоть до смерти Вильгельма I в 1888 г., Бисмарк пользовался королем, как пользуются государствен­ной печатью, прикладываемой к важным бумагам. В част­ности Вильгельм I всецело предоставил Бисмарку дела ди­пломатические, к которым сам король органически был неспосо­бен. «Я не могу, как вы, имея всего две руки, разом подкиды­вать и ловить пять шаров», — выразился он однажды по поводу ловкости своего министра в сложной игре дипломатических интриг. Симуляция грубоватой откровенности, которой Бисмарк так долго и с таким успехом дурачил почти всех дипломатов (кроме Горчакова), пускалась им в ход и в отношении короля Вильгельма. Король убежден был, что Бисмарк обманывает всех на свете, но только не своего монарха. В этом старый ко­роль заблуждался: его-то самого Бисмарк обманывал чаще, чем кого-либо, и легче, чем кого-нибудь. Правда, от предостав­ления Бисмарку всей полноты фактической власти и от само­устранения от дипломатических дел король Вильгельм в ко­нечном счете только выиграл. Но до триумфов, которыми судьба озарила последние годы Вильгельма, в тот момент, когда Бисмарк взял в свои руки руль государства, было еще далеко. Пред­стояла тяжелая борьба.

Бисмарк часто говорил, что у всякого чело­века, следовательно, и у всякого дипломата, бывает так, что ему везет, и счастье про­летает совсем близко от него; разница между дипломатом искусным и бездарным заключается в том, что первый успевает во­время ухватиться за край одежды пролетающей мимо него фор­туны, а бездарный непременно прозевает и упустит этот момент. Для самого Бисмарка таким нежданным счастьем явилось вос­стание 1863 г. в русской Польше. В самом начале восстания Бисмарк думал некоторое время, что, в конце концов, Россия должна будет отказаться от Польши. «Тогда мы начнем дей­ствовать, — говорил он, — займем Польшу, и через три года там все будет германизировано». Когда слушавший эти пред­положения вице-президент прусской палаты депутатов Берендт выразил сомнение в том, серьезно ли говорит Бис­марк или шутит, то его собеседник возразил: «Ничуть не шучу) а говорю серьезно о серьезном деле». Но слабость повстанцев и безнадежность военной их победы с каждым месяцем становились все более очевидными. Тогда Бисмарк решил, что пользу из польского дела можно извлечь иным спо­собом. Бисмарк и король прусский Вильгельм I взяли реши­тельный курс на «великодушную» помощь царскому прави­тельству.

Великодушие заключалось в том, что 8 февраля (27 января) 1863 г. Горчаков и присланный из Берлина генерал фон Альвенслебен подписали в Петербурге конвенцию, по которой русским войскам позволялось преследовать польских повстанцев даже на прусской территории. Далеко не все в России были довольны этой добрососедской предупредительностью. Например, намест­ник Царства Польского, брат Александра, Константин не скрывал, что ему все это не очень нравится. Чувствовалось, что Бисмарк преследует какие-то свои цели. И действительно: с большой торжественностью, с нарочитыми таинственными умолчаниями и намеками Бисмарк, к неприятному удивлению Горчакова, обнародовал основное содержание конвенции. При этом Пруссия изобразила дело так, будто за конвенцией скры­ваются какие-то секретные пункты уже не частного, но общего значения. Наполеон III, а за ним Англия, сейчас же ухвати­лись за то, что Польша стала в силу самого факта Петербург­ской конвенции предметом международно-правовых соглаше­ний и дипломатических переговоров двух держав: России и Пруссии. На этом основании Наполеон III и Пальмерстон заявили, что и они желают вступить с Александром II в пере­говоры по поводу Польши.

Наполеон III тотчас же повел оживленные переговоры с Австрией по польскому вопросу. Хотя, выступая с какими бы то ни было протестами по этому вопросу, Австрия, участвовавшая во всех трех разделах Поль­ши ставила себя в весьма неестественное положение, Франц-Иосиф в конце концов уступил Наполеону III. Австрийское министерство иностран­ных дел только выговорило себе право выступить не одновре­менно с двумя западными державами и составить свою ноту в более сдержанных выражениях.

17 апреля английский и французский послы представили Горчакову свои ноты; два дня спустя, 19 апреля, Горчакову была вручена и австрийская нота.

Резче всех выступила Англия. С 1 июля 1859 г. пост англий­ского министра иностранных дел занимал лорд Джон Россель. Он принадлежал к тому поколению английских государственных людей, которое, уже начиная с русско-турецкой войны 1828 — 1829 гг., догадывалось о внутренней слабости русского государ­ственного организма. Лорд Россель, уверенный в том, что Россия в 1863 г. не в состоянии вести новую войну против Англии и Франции, решил действовать на нее прямым устрашением. Исходя из ложного тезиса, будто Александр I в 1815 г. обязался перед Венским конгрессом дать Польше конституцию, Россель развил в своей ноте ту мысль, что Россия, не давая Польше по­литической самостоятельности, исключает себя из общения с цивилизованным миром. Французская нота в более вежливых тонах, чем английская, указывала на всеевропейское значение польского вопроса и предлагала перенести его на новый евро­пейский конгресс. Австрийская нота ограничивалась вялыми рассуждениями о беспокойстве, которое вносит неразрешенный польский вопрос в жизнь Габсбургской монархии, а также самой России и Пруссии.

Начались совещания у царя. С одной стороны, возникали опасения, не подготовляется ли вновь против России «крымская комбинация», т. е. не грозит ли России война с Англией, Фран­цией и, может быть, с Австрией; к такой войне Россия была решительно не готова ни в военном, ни в финансовом отноше­нии. С другой стороны, уступить требованиям трех держав, да еще при почти нескрываемой угрозе со стороны двух из них, значило подвергать риску целостность Российской империи. Согласиться на конгресс было равносильно тому, чтобы зара­нее примириться не только с отделением Царства Польского, но и с неизбежной постановкой вопроса о Литве, Белоруссии и Правобережной Украине. Александр II, нередко терявшийся в трудных условиях, в данном случае решил не сдаваться. Ноты были вежливо отклонены, но, по совету Горчакова, была торжественно обещана амнистия польским инсургентам, если они в условленный срок сложат оружие.