Чтение онлайн

Младшая сестра Джузеппе Пеллицца скоропостижно скончалась от туберкулеза в 1889 г. в возрасте восемнадцати лет, когда он находился в Париже на Всемирной выставке. По возвращении он терзался чувством вины, однако на его картине нет ни следа чудовищных или соблазнительных созданий, нежданных гостей, порожденных воспаленным воображением, поскольку горе – наконец-то! – полностью переживается внутри собственной души, о страдании свидетельствует только поза и напряженный взгляд, устремленный в бесконечность.

Тяжкие испытания, выпавшие на мою долю в последнее время, не говоря уже обо всем остальном, это болезнь отца и смерть во цвете лет моей сестры, погрузившие меня и мою семью в состояние безутешного горя. Письмо Ромео Бономелли, 28 октября 1889

Страдание неосязаемо, оно незримо веет вокруг головы девушки, проникая внутрь и изменяя ее мироощущение. Она бессильно опустила книгу на колени и откинула голову назад. Ее темно-серые глаза кажутся остекленевшими, «чтобы подчеркнуть ее полную отрешенность»[139].

Эта работа вызвала неоднозначную реакцию у критиков: картина смутила благонамеренных экспертов, не принявших ее новизну и не давших себе труда разобраться в ее сложности. Напротив, их напугало пронизывающее ее тревожное настроение.

Джузеппе Пеллицца сделал все для того, чтобы не то что не привлекать, а прямо оттолкнуть от себя симпатии зрителя. Господина Джузеппе Пеллицца ни в коем случае нельзя обвинить в том, что он заигрывает с публикой, о нет! Одно дело, заигрывать, и совсем другое – намеренно стремиться произвести неприятное впечатление.

Зачем было, изображая молодую женщину, облачать ее в непрезентабельное платье, придавать ей такую позу, выглядящую почти… патологической? Рецензия Карло Бернарди в «Художественном обозрении». 1892, Турин

Возможно, именно после этого ядовитого комментария художник решил вложить в книгу анютины глазки, предлагая тем самым ключ к прочтению картины. Несомненно, что в словах К. Бернарди можно прочесть намек на сложные отношения, складывающиеся между публикой и произведениями искусства, на которых изображено страдание. Часто речь идет об отталкивающих образах, тревожных сюжетах, рассказах о невыносимой боли, которую никому не хотелось бы испытать. Тем не менее они всегда составляли часть нашей жизни и заслуживают того, чтобы о них рассказывали, возможно, в попытке преодолеть и осмыслить их.

Рис. 45. Джузеппе Пеллицца да Вольпедо. Воспоминание о горе. 1889. Холст, масло. Академия Каррара, Бергамо

Рис. 46. Гюстав Курбе. Автопортрет, или Отчаявшийся человек. 1844. Холст, масло. Частная коллекция

Глава 5

Изумление

Первая страсть

Если при первой встрече нас поражает какой-нибудь предмет и мы считаем его новым или весьма отличающимся от тех предметов, которые мы знали раньше, или от того, каким мы его представляем себе, то удивляемся ему и поражаемся. И так как это может случиться до того, как мы каким-либо образом узнаем, подходит ли нам этот предмет, то мне кажется, что удивление есть первая из всех страстей. Она не имеет противоположной себе, потому что, если в представляющемся нам предмете нет ничего поражающего нас, он нас совершенно не затрагивает, и мы рассматриваем его без всякой страсти. Декарт. Страсти души, гл. LIII[140]. 1649

Когда в 1649 г., за год до своей смерти, Рене Декарт опубликовал исследование о страстях, то интеллектуалы, философы, ученые и художники восприняли его исследование как мужественную попытку упорядочить разнородные теории, представлявшие собой до того времени напластование противоречивых гипотез, превращавших изучение эмоций в запутанный лабиринт, из которого не было выхода. Движимый познавательным любопытством и предвосхитивший на полвека метод расстановки материала, как в Энциклопедии, Декарт создал строгую классификацию эмоций, испытываемых человеком, поставив на первое место изумление. В действительности, французский философ начал издалека, признавая первенство Платона и Аристотеля, считавших эмоцию удивления стимулом к познанию.

Ибо как раз философу свойственно испытывать такое изумление. Оно и есть начало философии. Платон. Теэтет, 150 d[141], ок. 369 до н. э.

Сила изумления зависит от степени новизны и от способности человека увлекаться: только так можно познать неведомое и запечатлеть новое знание в памяти.

Ибо и теперь, и прежде удивление побуждает людей философствовать, причем вначале они удивлялись тому, что непосредственно вызывало недоумение, а затем, мало-помалу продвигаясь таким образом далее, они задавались вопросом о более значительном, например о смене положения Луны, Солнца и звезд, а также о происхождении Вселенной. Но недоумевающий и удивляющийся считает себя незнающим (поэтому и тот, кто любит мифы, есть в некотором смысле философ, ибо миф создается на основе удивительного). Если, таким образом, начали философствовать, чтобы избавиться от незнания, то, очевидно, к знанию стали стремиться ради понимания, а не ради какой-нибудь пользы. Сам ход вещей подтверждает это; а именно: когда оказалось в наличии почти все необходимое, равно как и то, что облегчает жизнь и доставляет удовольствие, тогда стали искать такого рода разумение. Ясно поэтому, что мы не ищем его ни для какой другой надобности. И так же как свободным называем того человека, который живет ради самого себя, а не для другого, точно так же и эта наука единственно свободная, ибо она одна существует ради самой себя. Аристотель. Метафизика, 982–983[142]

В словах Аристотеля явственно слышится эхо наставления Сократа: «я знаю только то, что ничего не знаю», изменившего весь ход античной философии. Зрелище бесконечных природных превращений сильнее всего возбуждало удивление философов. Мы живем в мире, где всё постоянно изменяется. Вначале мы видим кусок дерева, затем пламя, а еще через некоторое время уже нет ничего: осталась только груда пепла. Что управляет этим потоком изменений?

Если вначале взгляд исследователей был обращен к природе в поисках механизмов и законов, управлявших ею, то с приходом Сократа внимание переместилось на человека, его сознание, на отношения между «Я» и миром. Сложные взаимоотношения, переживавшие неожиданные ускорения и отклонения, зачастую вызывавшиеся удивлением, инициированным новыми открытиями. Эмоция изумления стимулировала ход познания. Основываясь на таких предположениях, Декарт дает дефиницию первичному Удивлению, действию, которое несколько утрачивает свою значимость в переводе, как это обычно случается.

Во французском термине Admiration[143] очевидно прослеживается связь с латинским глаголом miro[144], означающим страстное и увлеченное внимание, созерцание, не оставляющее человека равнодушным, но, напротив, пробуждающее в нем беспокойство и любопытство. Приставка ad усиливает его действие, создавая впечатление, что это познавательное удивление возрастает, когда мы находимся напротив феномена, факта или человека. Чтобы испытать Удивление, нужно вступить в физический контакт с его причиной.

Изображение изумления всегда отвечало этому условию. Воплощение эмоции удивления невозможно вне контекста: изумление в искусстве никогда не исчерпывается описанием внутреннего состояния души, оно всегда начинается с взаимоотношения с вызвавшей его причиной.

Прежде чем приступить к рассмотрению того, какие именно образы имел в виду Декарт, когда утверждал первичность удивления над всеми человеческими страстями, необходимо остановиться на происхождении этой эмоции и на изображениях, вдохновлявших мысль Платона и Аристотеля.

Как уже не раз случалось ранее в этой нашей авантюре при рассмотрении различных эмоций, мы начнем с греческой трагедии: на этот раз это будет трагедия Софокла «Эдип в Колоне».

Внезапное и неожиданное прибытие уже ослепленного Эдипа в Колон, расположенный в предместье Афин, в сопровождении его дочери Антигоны вызвало настоящий переполох среди жителей города. Хор пытается изгнать человека, впереди которого шествует его дурная слава: он женился на собственной матери и от этого союза родились две девочки, ставшие ему одновременно дочерями и сестрами. Эдипу никогда не удастся полностью избавиться от этого стыда. Вероятно, он покинул бы этот город, если бы не встретил Тезея, благородного правителя Афин, признавшего его невиновным и возложившего ответственность на богов за постигшие его несчастья. Он совершил великодушный поступок, даровав Эдипу привилегию и позволив ему уединиться в священном лесу. Избегнув страдания и мучения, Эдип избавился от нежеланных взглядов, в то время как один только Тезей был свидетелем этого чуда. Очевидцы узнали об этом происшествии только благодаря словам и изумлению своего повелителя.