Чтение онлайн

Независимо от заключительного для VII в. этапа взаимоотношений лангобардов с империей в правление Ротари и Гримоальда Лангобардское королевство впервые сконструировалось в качестве политически оформленного государства, ибо до этого оно представляло лишь совокупность различных герцогств и территорий, плохо связанных между собой и не объединенных сильной королевской властью. Конечно, и после укрепления Лангобардского государства при Ротари и Гримоальде сохранились противоречия между герцогами и королевской властью. Но государство (хотя и пересеченное некоторыми полунезависимыми территориями) уже стабилизировалось. Этим и объясняется, что как раз Ротари выступил инициатором записи обычного права лангобардов (643 г.), к которому Гримоальд сделал ряд дополнений (668 г.). Такое позднее возникновение Лангобардской Правды несомненно является результатом политической раздробленности лангобардских сил до середины VII в. Это особенно очевидно, если сравнить даты издания Эдикта Ротари и записи Салической Правды: как известно, она была произведена в последние годы правления первого общефранкского короля Хлодвига, вскоре после объединения им всех франков и завоевания франками Галлии к югу от Луары, между тем как подобное объединение лангобардов стало возможным лишь через 80 лет после их вторжения в Италию.

* * *

Эдикт, изданный Ротари совместно с собранием знати, представляет собой видоизмененную кодификацию обычного права лангобардов. Эдикт служит важным источником для изучения общественного строя лангобардов I–V вв., так как, с одной стороны, фиксирует архаические обычаи этого племени, сложившиеся еще задолго до вторжения его в Италию, а с другой стороны, содержит ряд установлений, явившихся следствием завоевания Италии и возникновения Лангобардского государства. В целом он отражает известную стадию перехода от родо-племенного строя к раннефеодальному.

Переходный характер общественного строя лангобардов обнаруживается во всех сферах их социально-экономического и политического строя, который отличается поэтому значительной внутренней противоречивостью. Об остатках родо-племенного строя говорит прежде всего сохранность большой семьи, в которую превратилась некогда более обширная лангобардская fara. Это проявляется в значительной роли сородичей в разных сторонах жизни племени, в порядке наследования имущества, в наличии домовой общины. Согласно порядку наследования, первое место занимают законные мужские наследники, второе — дочери и сестры умершего, а на третьем месте стоят незаконные сыновья и ближайшие родные. Хотя дочери и сестры умершего и имеют право на долю в наследстве, но лишь в случае отсутствия сыновей, что указывает как на наличие патриархальной большой семьи, так и на начавшийся процесс ее распадения на малые семьи, так как доля женщины в наследстве может и далее передаваться по женской линии[65].

Данные о домовой общине большой семьи, а также о ее распаде на малые семьи содержит постановление Эдикта о братьях, продолжающих вести совместное хозяйство в доме отца после его смерти. Эдикт регулирует их имущественные взаимоотношения так, что наряду с общим имуществом (наследство, военная добыча) у них появляется и индивидуальное имущество (все, полученное в качестве дарения или на королевской службе). Наконец, в случае выделения одного из братьев из домовой общины после его женитьбы (впрочем, не обязательного) происходит раздел имущества отца и матери поровну между всеми братьями, т. е. одна большая семья дает начало нескольким малым семьям[66]. При всем том патриархальный характер семьи сохраняется: очень сильна по-прежнему власть мужа и отца над женщиной. Брак носит характер договора между отцом невесты (при участии ее родных) и женихом, который уплачивает покупную цену невесты — «мету» и приносит ей «утренний дар». Женщины всегда находятся под мундиумом мужчины — отца, мужа или брата и лишь во вторую очередь ближайших родственников. Разрешается вторичное замужество вдовы — при соблюдении известных условий. Более узкий круг родства начинает постепенно преобладать над прежним, более широким.

Деревня как основная форма поселения лангобардов состоит из различных домохозяйств, в которых могут обитать и большие, и малые семьи. Но различного рода связи между этими домохозяйствами определяются не только родством, но и соседством — и чем дальше, тем больше. Хозяйственные взаимоотношения (связанные с потравой, ущербом и пр.) регулируются соседями на сельском собрании: в судебных процедурах выступают не только родственники, но и соседи. Земледельческая община по Эдикту Ротари уже превращается в соседскую общину; семейно-индивидуальные права владения пахотными наделами сочетаются с общим пользованием лесами и пастбищами и с пастьбой скота по пожне и пару.

Все эти права — как семейно-индивидуальные, так и общинные — подробнейшим образом регулируются Эдиктом. Так, в Эдикте часто встречаются упоминания чужого владения и своего (например чужое поле[67], чужая земля[68]), а также высказано прямое требование различать свое и чужое. Наряду с естественным правом (ius naturale) каждого на непомеченные деревья в лесу часто встречаются указания на лес, принадлежащий другому лицу (silva alterius), и на хозяина леса (dominus silvae). В Эдикте Ротари имеется немало распоряжений по охране индивидуально-семейного пользования различными земельными участками (пахотным полем, садом, виноградником); запрещается распашка и засев чужого поля, сбор чужого урожая, косьба чужого луга.

Вместе с тем в двух более поздних лангобардских грамотах VIII в., оформляющих дарения недвижимости в районе близ Лукки, названы какие-то общие поля (commonalia), причем в грамоте от 752 г. один участок продаваемого луга (uno petziolo de ipso prato) расположен в пределах общего поля[69], а согласно грамоте от 762 г., в состав дарения входит пахотный участок (petiolo de terra) на территории, называемой Campora Commonalia, и участок луга в поле с другим названием[70], указывающим на принадлежность последнего поля частному лицу (в отличие от первого).

В пределах лангобардской общины происходит процесс имущественной дифференциации среди свободных и мобилизации земельной собственности. Наиболее яркое его выражение — рост земельных дарений (хотя возникновение дарений началось с передачи движимого имущества). Дарение в его первоначальной форме (т. е. такое, объект которого не указан) совершалось при помощи посредников, понятых и свидетелей, причем все они, так же как и участники сделки, должны быть свободными людьми[71]. Эдикт Ротари стремится согласовать институт дарения, возникший позднее, с более старинным порядком наследования и потому запрещает передавать что-либо в качестве дарения из доли наследства сыновей и дочерей; более того, он объявляет уже совершенное дарение недействительным в случае рождения у дарителя после этого сыновей или дочерей[72].

Особое значение для процесса имущественного расслоения имели земельные дарения с оговоркой о сохранении за дарителем до его смерти права пользования подаренным земельным участком (с рабами или без них). Даритель, сохранивший за собою пожизненное пользование объектом дарения, обязуется не расточать его, а в случае возникшей у него необходимости заложить или продать некоторую часть, должен обратиться к получателю за помощью, которая сможет избавить его от этой необходимости. Характерна мотивировка этого обращения: оно имеет целью сохранить за получателем объект дарения в качестве его собственности после смерти дарителя. Если получатель отказывается помочь дарителю, тот имеет право передать часть объекта дарения другому лицу[73]. Из сказанного очевидно, что даритель земельного участка является здесь лицом малоимущим по сравнению с получателем. То обстоятельство, что он сохраняет пожизненное право частичного распоряжения переданной им недвижимостью и не обязан вносить получателю какой бы то ни было чинш, отличает это дарение от прекария. Но в дальнейшем (к концу VII в.) данная форма дарения эволюционирует в сторону precaria oblata.

Таким образом, постановление Эдикта Ротари позволяет проследить начальный этап зарождения столь важного института, как прекарий. Но до распространения прекарных отношений пока еще очень далеко, а описанная у Ротари форма дарения знаменует лишь, так же как и право женщин, наследовать во вторую очередь недвижимость, переход от аллода как собственности большой семьи к аллоду малой индивидуальной семьи с зачатками ранних форм его отчуждения. Да и само дарение рассмотренного выше типа уходит корнями в архаические нормы обычного права лангобардов, в которое вторгаются новые явления в виде частичной возможности отчуждения объекта дарения. Наряду с этим уже возникают иные дарения, а именно дарения патрона своим подзащитным — как свободным, так и вольноотпущенникам[74], которые представляют собой переход к новому типу дарений.

В отличие от рассмотренных выше ранних форм дарения по обычному праву, Эдикт Ротари изображает такой новый тип земельного дарения, которое носит характер срочного условного пожалования свободному лангобарду со стороны герцога или частного лица и связано с усилением королевской власти. Отличительная черта этого пожалования заключается в том, что оно становится недействительным с прекращением службы получателя в пользу дарителя и с переменой получателем места жительства. Эдикт начинает описание условий пожалования с разрешения короля каждому свободному человеку со своими ближайшими родственниками (cum fara sua) переселяться в пределах Лангобардского королевства, куда угодно; но если переселенец получил перед тем какое-либо пожалование или дарение от герцога или другого свободного в прежнем месте жительства, то он должен возвратить объект пожалования дарителю или его наследникам[75]. Очевидно, в данном случае речь идет о переселении какого-то свободного человека, коммендировавшегося герцогу или частному лицу, а может быть, и самому королю, и ставшего его подзащитным или газиндом (дружинником), вследствие чего для его переселения понадобилась особая «охранная грамота» короля[76]. Однако простой свободный мог переселиться и без разрешения короля, а также при отсутствии какого бы то ни было пожалования. Связь того и другого имеет в виду специфический случай переселения газинда или подзащитного. Но из описания этого случая мы узнаем о зарождении условных земельных пожалований. Если дарение по обычному праву является показателем имущественной дифференциации внутри общины, то условные срочные пожалования со стороны короля, герцогов или патронов в пользу их подзащитных отражают начало процесса разложения общины извне под давлением возникающего землевладения высшего слоя лангобардского общества (вспомним упомянутое выше предоставление имущества, приобретенного на королевской службе, в качестве индивидуальной собственности одному из братьев, ведущих совместное хозяйство). В будущем такие пожалования приведут к возникновению срочного бенефиция, но пока до него еще так же далеко, как и до развитого прекария.