Чтение онлайн

Кризис во внутренних делах Англии случился в декабре 1810 года, в то самое время, когда Массена и Веллингтон противостояли друг другу у линий Торриш-Ведраша. Английская оппозиция, чувствуя, что поведение принца-регента [Георга] будет зависеть лишь от успеха в парламенте, множила нападки на кабинет, а надо признать, что события не только давали основания для критики, но даже сделали бы эту критику вполне уместной, если бы во Франции повели себя так, как должны были повести. Помимо непрестанных тревог из-за войны и обременительных расходов, которые из нее вытекали, английская оппозиция указывала на страдания от тяжелейшего кризиса торговли, причиной которого были меры Наполеона.

Правительство не переставало писать в Лиссабон депеши, самые неприятные для Веллингтона. Переписка с генералом была наполнена жалобами на чрезмерные военные расходы, которые, не считая субсидий португальскому правительству, равнялись 250 миллионам в год, из которых 75–80 миллионов приходилось на содержание транспортного флота. Веллингтона спрашивали, не сочтет ли он возможным последовать примеру французских генералов, которые живут за счет страны, в которой воюют, и не сможет ли вскоре обойтись без огромного транспортного флота, постоянно стоявшего под парусами и стоившего так дорого; его убеждали не упорствовать и скорее уходить с полуострова, чтоб не подвергать серьезной опасности армию, которую считали тогда щитом Англии против вторжения.

Эти депеши возбуждали в главнокомандующем Португальской армии досаду, которую он не дерзал выказывать сполна, ибо не обрел еще достаточного веса, чтобы позволить себе ту свободу выражений, какой он предастся позже. Однако он отвечал, что для него весьма огорчительно, несмотря на долгий опыт в этой войне, несмотря на два года, проведенные на Иберийском полуострове, не внушать более доверия; что он остается в Португалии, потому что считает, что по всем меркам человеческой осторожности может оставаться там в безопасности; что когда опасность станет реальной, он без колебаний отступит и не поставит под угрозу британскую армию и собственную славу; что транспортный флот, расходы на который столь значительны, он хочет сохранить лишь потому, что было бы слишком дерзко лишить себя всякого транспортного средства; что он предвидит то, что Наполеон не пришлет в Испанию других сил, кроме тех, что уже прислал, но эсслингские дивизии, о которых было столько разговоров, и главное, Андалусская армия могут отправить на Лиссабон значительные силы; что если придут 15 тысяч французов Друо из Саламанки и 25 тысяч Мортье из Кадиса и Бадахоса, то придется сражаться с 90 тысячами солдат на обоих берегах Тахо; что по первому же приказу Массена эти 90 тысяч бросятся, как безумные, на линии Торриш-Ведраша, и было бы большой дерзостью утверждать, что они не одолеют первую стену; но что в этом случае ему останутся вторая и третья, и благодаря тройной линии укреплений он успеет погрузиться на корабли; что именно соединение флота и укреплений гарантирует безопасность и уменьшает неосторожность его поведения, которой стало угодно его так часто попрекать; что если он покинет полуостров, то тем самым даст сигнал к всеобщему подчинению в Испании и даже в Европе, а деньги, которые не хотят тратить на поддержание войны в Лиссабоне, придется тратить на войну в Дувре и Лондоне; что Англия, наконец, должна потерпеть расходы и тревоги, когда он и его армия переносят кое-что похуже, то есть грозные бои и чудовищные страдания.

Таковы были трудности, с которыми сталкивался этот умный и твердый генерал на службе правительству свободной страны. Казалось, что знаменитый противник лорда Веллингтона, маршал Массена, имея дело лишь с одним гениальным человеком, которому приходилось вести борьбу только с самим собой, должен найти всевозможную помощь в решении военного вопроса, от которого зависела судьба мира. Для Наполеона, осведомленного о событиях в Лондоне и в Лиссабоне, это был случай развернуть обширные ресурсы своего административного гения, дабы реализовать все опасения Веллингтона и все желания Массена. Но о том, что он сделал, мы узнаем дальше.

Генерал Фуа, отправленный из Сантарема, совершил самый опасный, но самый удачный, какой только можно вообразить, переход в Испанию. Ему дали в сопровождение четыре сотни превосходных стрелков, отобранных из многих полков, указав в качестве наиболее надежной дороги путь через долину Зезере, проходящий к югу от Эштрелы. Генерал Луазон, с позиций которого отправлялся Фуа, направил на Абрантес сильную разведку, дабы напугать гарнизон города и помешать остановить подразделение Фуа в первый же день. Перепуганный гарнизон принял небольшое летучее войско за авангард французское армии и, запершись в стенах, оставил проход свободным. Генерал Фуа поспешил отправиться в путь и через неделю прибыл целым и невредимым в Сьюдад-Родриго.

Затем генерал прошел через Старую Кастилию, разоренную герильясами, дерзость которых возрастала с каждым днем, нашел испанцев исполненными уверенности, а французов исполненными уныния от того, что Андалусская экспедиция свелась к взятию Севильи, а Португальская – к походу до Тахо. Он сообщил всем о Португальской армии, о которой было известно лишь то, что говорили испанцы с обыкновенным для них бахвальством, приказал генералу Друо спешно выдвинуться к Коимбре и Томару и отправился в Париж, потратив около трех недель на переход с берегов Тахо к берегам Сены. Он прибыл в Париж в последних числах ноября и был незамедлительно представлен императору.

Генерал Фуа, столь известный впоследствии как оратор, соединял с великой храбростью и умом живое воображение, нередко безудержное, но блистательное, озарявшее черты его открытого, привлекательного и весьма характерного лица. Генерал очаровал Наполеона своими рассказами и был, в свою очередь, ослеплен сам, ибо впервые был допущен так близко к императору. Прибывшие с генералом известия о Португальской армии были единственными, ибо до сих пор приходилось искать их только в английских газетах. Фуа нашел Наполеона совершенно убежденным в важности решавшегося на Тахо вопроса, ибо общее положение было ему известно как никому.

Но тем не менее Наполеон всё еще был исполнен иллюзий относительно условий Испанской войны, весьма переменившихся с 1808 года, и явно заблуждался относительно того, какого огромного расхода человеческих ресурсов она требовала, с каким трудом удавалось прокормить войска на Иберийском полуострове и как непросто было разгромить англичан. Фуа нашел несправедливыми упреки в отношении Массена, ибо Наполеон предпочел рассердиться на своего знаменитого маршала за то, что тот не совершил невозможного, вместо того чтобы сердиться на себя за то, что приказал невозможное совершить. Наполеон, хоть и приказывал дать сражение, был недоволен атакой под Буссако; хоть и желал неотступного преследования англичан, был недоволен тем, что французские войска не остановились в Коимбре; и, несмотря на свою чудесную прозорливость, с трудом мог представить, что вместо 70 тысяч французов, победоносно теснящих 24 тысячи англичан, 45 тысяч голодных храбрецов чудом держались перед лицом 70-тысячной англо-португальской армии, сытно накормленной и почти неодолимой за великолепными укреплениями. Однако убедить Наполеона было трудно не потому, что требовалось просвещать его столь восхитительный ум, а потому, что невозможно было заставить его смириться с истинами, противоречившими его расчетам.

Генерал Фуа защищал своего командира и доказывал, что операции, которые ставились в упрек Массена, во всех случаях были востребованы обстоятельствами. Он заявил, что в Буссако оставалось либо позорно отступить, пожертвовав честью оружия, либо сражаться; что хотя французы и не захватили позицию, но принудили англичан к боязливой неподвижности, позволившей их обойти; что остановка в Коимбре означала бы столь же досадное признание в бессилии, как отказ от сражения в Буссако; что французы в Коимбре не знали о существовании линий Торриш-Ведраша, каковое незнание намного извинительнее, чем неведение Парижа, куда стекаются все данные разведки; что не следует жалеть о приближении к линиям и даже стоянии перед ними, ибо так французы блокировали англичан и вынудили их жить в постоянном замешательстве; что вскоре они добьются решающего результата, если по обоим берегам Тахо вовремя подоспеет достаточное подкрепление.

Горячо отстаивая интересы своего командира, генерал Фуа выказал себя настолько правдивым, насколько позволяло его желание угодить – не власти, но гению. Однако не было необходимости долго рассказывать Наполеону, чтобы просветить его, и, расставаясь с генералом, император уже знал большую часть истины. Он прекрасно понимал, что нужно делать, и кому, как не ему, было это знать!

В самом деле, хотя Испанская война и начала утомлять его ум не меньше, чем она утомляла тела его солдат, Наполеон не переставал, еще до появления генерала Фуа, отдавать приказания, отвечавшие потребностям и нуждам маршала Массена. Он несколько раз предписывал генералу Друо ускорить движение, передвинуть его первую дивизию к Алмейде, собрать там всех, кого Массена оставил в тылу, и с этими силами расчистить дороги и вновь открыть коммуникации с Португальской армией.

Генерал-губернаторам северных провинций – губернатору Бискайи Тувено и губернатору Бургоса Дорсенну – он приказывал не задерживать вторую дивизию генерала Друо и без промедления направить ее на Саламанку. Кроме того, Наполеон горячо упрекал маршала Сульта за бестолковое использование трех корпусов Андалусской армии, численность которых он оценивал в 80 тысяч человек – подобно тому, как оценивал в 70 тысяч армию Массена. Он упрекал Сульта в том, что тот нерешительно вел осаду Кадиса, позволил Ла Романе передвинуться в Португалию во фланг Массена, вместо того чтобы удержать его в Эстремадуре, беспрестанно атакуя; позволил 5-му корпусу на всё лето закрыться в Севилье и за девять месяцев Андалусской кампании только что и захватил Севилью, которая сама открыла перед ним ворота. Наполеон предписал Сульту незамедлительно отправить 10 тысяч человек на Тахо в помощь Массена. Он высказал порицание и Жозефу, командовавшему Центральной армией, за то, что тот замкнулся с 20 тысячами человек в Мадриде, ограничиваясь незначительными рейдами против герильясов в неверном направлении, ибо его рейды направлялись к Куэнке и Гвадалахаре, а не к Толедо и Алькантаре, где могли принести пользу Португальской армии. Обосновывая свою критику, Наполеон говорил и Жозефу, и маршалу Сульту, и генералу Друо, что судьба Иберийского полуострова и, вероятно, всей Европы решается в эту минуту в Сантареме, между Абрантесом и Лиссабоном.