Чтение онлайн

Создание понтонного экипажа без инструментов и почти без рабочих было главной проблемой, которую взялся решить генерал Эбле с упорством и изобретательностью, достойными восхищения. Ему пришлось самому изготавливать мотыги, топоры и пилы, а после рубить деревья в соседнем с лагерем лесу; перевозить на место стройки стволы, закрепив их одним концом на передке пушек; подтаскивать их таким способом к реке, измучив артиллерийских лошадей, и без того уставших, потерявших подковы и оголодавших; распиливать на доски, выделывать шпангоуты и собирать лодки, способные вынести настил моста. В завершение сбора материалов для понтонного экипажа оставалось раздобыть такелаж и средства крепления, такие как якоря, крюки и проч. Генерал Эбле, показав чудеса изобретательности, сумел наладить канатное производство из найденной в Сантареме пеньки и старых канатов. За неимением якорей, он выковал крючья, способные цепляться за дно реки, и если бы удалось спустить лодки на воду и, главное, передвигать их на глазах неприятеля, он смог бы закрепить их у обоих берегов.

Как мы говорили, строительную мастерскую из Сантарема, расположенного на Тахо, перенесли в Пуньете на Зезере, заняв, благодаря прочному мосту на козлах, оба берега этой реки. Расположения французов находились на некотором расстоянии от места впадения Зезере в Тахо; слева и довольно близко находился Абрантес, куда Веллингтон послал корпус Хилла, а справа, но гораздо ниже по течению – Сантарем, куда Веллингтон выдвинул собственные аванпосты. Чтобы перебросить мост, нужно было, прежде всего, вывести лодки из Зезере в Тахо, просто спустив их по течению; но затем предстояло решить, спускать ли их вниз по течению и пытаться переправиться у Сантарема, или же поднимать вверх по течению и переправляться у Абрантеса. У Абрантеса русло реки было уже, ибо не приняло еще вод Зезере, но там французы имели перед собой многочисленного и хорошо закрепившегося неприятеля и вдобавок могли действовать только частью своих сил, ибо корпус Ренье оставался в лагере у Сантарема и сдерживал основную часть английской армии. У Сантарема французы имели возможность действовать силами всей армии, но Тахо у Сантарема был непомерно широк, и притом ширина его была непостоянна, так что непонятно было, где можно закрепить мост и как к нему подступиться. Таким образом, имелись отличные доводы за и против любой из двух операций.

Наконец, независимо от решения о месте переправы, следовало решить, разумно ли будет после успешной переправы оставаться разделенными на обоих берегах реки и не следует ли опасаться, что немногочисленное подразделение, оставленное на левом берегу, послужит слабой защитой мосту, и он будет уничтожен. И напротив, если оставить на левом берегу большой корпус, не подвергнется ли он гибельной опасности в результате происшествия, подобного тому, что случилось в Эсслинге?

Таковы были возможности, обсуждавшиеся солдатами с редкостным умом и чудесным хладнокровием, ибо не заметно было ни малейшего морального колебания в армии. Каждый из них, разумеется, решал эти вопросы на свой лад. Такая же борьба мнений происходила в штабах. Ренье, страдавший там, где он находился, и желавший переменить место расположения, считал переправу и необходимой, и осуществимой и даже был готов во время нее биться с англичанами, если им вздумается напасть на Сантаремскую позицию. Но Ней, на котором лежала ответственность за переправу, ибо он располагался у Зезере, не отказываясь от переброски моста, казалось, сомневался в ее успешности с тем снаряжением, которое имелось, и в присутствии столь искушенного противника, как Веллингтон. Даже при успехе самой переправы, он совершенно не отвечал за последствия в случае разрыва моста. Что до Жюно, переменчивого как ветер, он приводил доводы в пользу то одного, то другого и мог быть полезен только в минуту начала боевых действий.

Расхождения во мнениях не представляли бы серьезных неудобств, если бы не желчные высказывания в адрес главнокомандующего, как будто он отвечал за странное положение, в котором французская армия оказалась на Тахо, и сам не был главной жертвой несгибаемой воли, принимавшей решения вдали от места событий и в полном забвении действительности! В штаб-квартирах не смолкали в высшей степени неподобающие речи против маршала Массена, чем подавался опасный пример отсутствия дисциплины ума, самый пагубный в армии, ибо разрушение единства мысли и воли делает невозможным и единство действия. Даже Ренье, ожесточившийся от страданий своих солдат, жаловался и начинал терять присущую ему сдержанность. Жюно же, вторя в Томаре Нею, а в Сантареме – Ренье, по возвращении в ставку не смел противоречить Массена, которого любил, и придерживался внешней почтительности, соблюдаемой до некоторой степени и Ренье. Ней, напротив, превратил свою штаб-квартиру в Томаре в центр, где собирались все недовольные армии и где велись вслух самые неуместные речи. Все решения Массена подвергались там желчной критике, а страдания долгого ожидания вменялись в вину не имперской политике, а главнокомандующему. Плачевное отсутствие дисциплины не переходило от генералов к солдатам. Чуждые завистливым декламациям своих непосредственных командиров, верившие в характер, славу и фортуну Массена, рассчитывавшие на скорое прибытие помощи от Наполеона, который не мог послать их так далеко за англичанами, не предоставив средства завершить преследование, солдаты продолжали готовиться к свершению великих дел, которых ожидали от этой кампании.

Непрестанно надеясь на скорую и значительную помощь, армия постоянно выслеживала малейшие признаки, которые могли возвестить о приближении дружественных войск. Один раз смутный слух, докатившийся до аванпостов, ненадолго вселил надежду на появление французской армии и вызвал мимолетную, к сожалению, радость. Колонна французских войск и в самом деле почти дошла до аванпостов на Зезере, но затем столь же быстро, как появилась, исчезла. Все терялись в догадках по поводу этого странного события, которое имело, между тем, простое объяснение.

Генерал Гарданн, которому генерал Фуа передал приказ присоединиться к армии с оставшейся в тылу драгунской бригадой, выписанными из госпиталей солдатами и обозами с продовольствием и боеприпасами, смог собрать не более трех-четырех сотен всадников и пятнадцати-шестнадцати сотен пехотинцев. Он не смог раздобыть ни одного мешка с мукой, ни одного бочонка с патронами и ни одной транспортной повозки. В самом деле, после отбытия Массена, за отсутствием средств защиты дорог, стало невозможно продолжать формировать склады Саламанки и снабжать крепости Алмейду и Сьюдад-Родриго. Как все губернаторы северных провинций, Гарданн жил ото дня ко дню, действуя в пределах нескольких лье и поглощая всё продовольствие, которое удавалось раздобыть. По приказу, полученному от Фуа, он выдвинулся с колонной в две тысячи человек, прошел к югу от Эштрелы, проследовал долиной Зезере и оказался в дне пути от аванпостов генерала Луазона перед Абрантесом. Там, встревоженный окружавшими его неизвестными опасностями, услышав и поверив, что в тылу Португальской армии врагов не меньше, чем перед ней, он побоялся наткнуться на многочисленный неприятельский корпус и, не найдя французских аванпостов, предположил, что они отступили, и поспешно вернулся в Алмейду. Генерал Гарданн был, между тем, храбрым и умным офицером, но в этой войне авантюр и сюрпризов все начинали страшиться стольких опасностей, сколько были способны вообразить. Вернувшись в Алмейду, он обнаружил там генерала Друо, прибывшего не с двумя эсслингскими дивизиями, а с одной – дивизией генерала Конру. Дивизия Клапареда оставалась далеко позади. К несчастью, пройдя через половину Франции и половину Испании, чтобы добраться в Старую Кастилию с побережья Бретани, дивизии сильно устали и уменьшились в численности. Дивизия Конру едва насчитывала 7 тысяч боеготовых солдат, дивизия Клапареда – на одну тысячу больше, так что весь корпус составлял не более 15 тысяч действительно боеготовых солдат.

Генералу Друо, подгоняемому неоднократными приказами Наполеона вступить в Португалию, любой ценой восстановить сообщение с Массена и оказать ему все возможные услуги, ничего не оставалось, как только незамедлительно вступить в кампанию, хотя он располагал лишь одной дивизией Конру. Друо не было необходимости дожидаться дивизии Клапареда, ибо на нее, отбывая к Тахо с дивизией Конру, он возложил выполнение второй части инструкций Наполеона – восстановление сообщений. Присоединив подразделение генерала Гарданна, что увеличило неоднократно обещавшуюся помощь знаменитыми эсслингскими дивизиями всего лишь до 9 тысяч человек, Друо пустился в путь, следуя долиной Мондегу. Если этих сил было недостаточно для оказания действенной помощи Массена, их было, разумеется, более чем достаточно, чтобы одолеть на пути всех врагов, хотя слухи и приумножали их количество в пугающих пропорциях. Генерал Друо, как прежде и генерал Гарданн, не вез с собой ни денег, ни продовольствия, ни боеприпасов. В опустевших городах, занимаемых армией, от денег было бы мало проку, а продовольствия и боеприпасов, как и транспорта для их перевозки, у него не было.

Двигаясь по долине Мондегу, генерал Друо, дабы сократить путь, следовал левым, а не правым берегом. Он почти беспрепятственно пересек Сьерра-де-Мусела, вышел на Лейрию, без труда разгоняя рыскавшие вокруг летучие отряды. Португальская армия, до которой дошел слух о попытке генерала Гарданна, с горячим нетерпением ожидала прибытия французских войск, пусть даже колонны в несколько сотен человек. По сообщению со Старой Кастилией и с Францией тосковали не меньше, чем по подкреплению. Всем хотелось знать, наконец, не забыли ли про них, предстоит ли совершить что-то великое или хотя бы понятное, ибо ни один французский курьер не добирался до них с 16 сентября 1810 года, со дня перехода португальской границы, а стояла уже середина января 1811-го.

Наконец, после многодневного нетерпеливого ожидания, войско драгун генерала Гарданна вышло к аванпостам Нея между Эшпиньялом и Томаром. После соединения последовали горячие объятия и рассказы о недоумениях мучительного ожидания, с одной стороны, и грозных опасностях на пути к армии – с другой. Гарданн, как никто горячо сожалевший о неудаче своей экспедиции в прошлом месяце, счел себя искупившим вину (хотя никто и не думал его упрекать), наобещав горы чудес своим товарищам, немедленно пожелавшим узнать, что для них будет сделано. Он сказал, что генерал Друо, помимо его собственной бригады, подводит мощную дивизию, что следом движется другая дивизия, что объединенный 9-й корпус составит не менее 25–30 тысяч человек, что следом за ним придет и изобилие, ибо после восстановления коммуникаций из Саламанки без затруднений прибудут и продовольствие, и боеприпасы. Известно, сколько преувеличений, совершенно, впрочем, простительных, порождают подобные излияния среди военных, которые встречаются после великих опасностей! Едва состоялась эта встреча, как известие о прибытии генерала Друо разнеслось по всей армии от Томара до Сантарема, произведя в ней род воодушевления. Рассчитывая на скорое прибытие 30 тысяч товарищей, солдаты Массена считали, что вскоре будут способны на любые испытания и предавались самым обольстительным надеждам. Зима, столь короткая в этих краях, должна была уступить место весне. Перед французами располагались линии Торриш-Ведраша, уже не казавшиеся неодолимыми для армии в 75 тысяч человек, слева протекал Тахо, который уже не мог стать помехой, а за ним виднелась плодородная равнина Алентежу, где в изобилии имелось всё то, что с таким трудом добывалось на опустошенной равнине Голгао.

Массена встретился с генералом Друо и получил от него множество просроченных депеш, которые до сих пор не могли ему доставить. Некоторые из них не имели уже никакого отношения к текущему положению и только показывали, какими иллюзиями тешили себя в Париже; другие, отправленные уже после прибытия генерала Фуа, содержали некоторые критические замечания, вызывавшие только улыбку при виде заблуждений, в которых упорствовал Наполеон, но улыбку, по правде говоря, грустную. Тем не менее критику сопровождали и обещание помощи, и объявление о скором прибытии генерала Друо, и сообщение о приказах, направленных маршалу Сульту, и полнейшее одобрение расположения на Тахо, и горячие настояния оставаться на Тахо до бесконечности. Как ни мало соответствовало обстоятельствам большинство предписаний, немало значила и одобрительная оценка расположения на Тахо, и энергично выраженная воля не покидать его. Но хотелось, наконец, узнать, какие же средства пришлет Наполеон для исполнения решения, столь твердо им выраженного: либо форсировать позицию англичан, либо блокировать их на ней до тех пор, пока они не будут вынуждены оставить ее сами. И здесь всех ждало только разочарование: 9-й корпус, обещанный в составе 30 тысяч человек, едва насчитывал 15 тысяч. Из этих 15 тысяч Друо привел только 7 тысяч генерала Конру, не считая подразделения Гарданна. Восемь тысяч Клапареда остались в Визеу, то есть в шестидесяти лье позади, для поддержания сообщения. И даже дивизию Конру генерал Друо вряд ли мог оставить на постоянное расположение в Томаре, ибо инструкции категорически предписывали ему не терять сообщения с границей Испании, и ему предстояло повернуть обратно, чтобы вновь разгонять повстанцев, сомкнувшихся за его спиной подобно волнам, смыкающимся за проплывшим кораблем.

Солдаты еще радовались, а Массена уже впал в уныние и разочаровался в прибывшей помощи. Не было доставлено ни буассо зерна [2] , ни бочонка пороха, ни мешка денег, а вместо 30 тысяч человек пришли от силы 9 тысяч, 7 тысяч из которых должны были уйти обратно и появились лишь для того, чтобы доставить малозначительные депеши. Намного лучше было бы не получать ни депеш, ни подкрепления, нежели получить столь жалкую помощь, ибо тогда еще сохранилась бы надежда!