Чтение онлайн

Этот секрет принимала в расчет даже медицина. Ведь если любовь — болезнь, благое дело понять, какова причина недуга. Возбудитель же в данном случае — любимый или любимая. Если больной молчит, скрывает, кто это, Авиценна рекомендует, как дознаться, ведь один из симптомов — сердечные перебои: надо, называя разные девичьи имена, считать пульс пациента. Когда прозвучит имя любимой, пульс изменится и выдаст тайну.

Настоящая любовь в античные времена была чаще всего сопряжена с дерзостью и безумствами: пробраться в дом родителей своей милой через дымоход или проникнуть туда посредством хитроумного плана — вот что служило свидетельством истинной страсти. А для куртуазного влюбленного это показалось бы грубым разрушением любви. Овидий настаивал на важной роли пылкого краснобайства — «изысканная любовь» предпочла молчание. Отсюда пошли поколения робких вздыхателей.

Другое открытие эпохи куртуазии: любовная лихорадка заразна. Равно как и чтение — оно, распространяя самые благородные и чистые примеры любви, тем самым становится оружием совращения! Порукой тому скандал, разразившийся году примерно в 1283-м в городке Римини и так потрясший Тоскану, что еще и Данте, и Боккаччо заговорят о нем! Джанчиотто Малатеста застал свою жену Франческу в объятиях Паоло Малатесты, собственного родного брата. Пользуясь тем, что закон испокон веку снисходителен там, где речь идет о мщении за семейную честь, он пронзил их обоих мечом.

Банальная драма супружеской измены и инцеста? Это отнюдь не так в глазах автора «Божественной комедии», поместившего любовников в том круге ада, где томятся сладострастники: «В досужий час читали мы однажды / О Ланчелоте сладостный рассказ; / Одни мы были, был беспечен каждый. / Над книгой взоры встретились не раз, / И мы бледнели с тайным содроганьем; / Но дальше повесть победила нас. / Чуть мы прочли о том, как он лобзаньем / Прильнул к улыбке дорогого рта, / Тот, с кем навек я скована терзаньем, / Поцеловал, дрожа, мои уста» (Данте. «Божественная комедия», V, 127–136). Легенда это или нет, Данте смог предвосхитить времена, когда бретонская литература примет на себя часть ответственности за новую манеру любовного поведения обитателей итальянских городов.

Распространившаяся мода на чтение, особенно среди женской части образованной публики, была для Запада новым явлением. Отныне книга заняла важное место в истории любовной стратегии. Подарить той, кого хочешь соблазнить, сборник стихов или любовный роман, обсуждать его в беседах с нею, обмениваться впечатлениями — все это ознаменовало вхождение в романтическую эпоху с опорой на классические образцы. В «Разуме и чувстве» Джейн Остин Уилоби соблазняет Марианну, с жаром декламируя ей стихи Купера, но прежде удостоверившись, что литературные вкусы девушки совпадают с его собственными. Шарлотта у Гете не уступала Вертеру, лишь во время достопамятного нескончаемого чтения Макферсона ее стойкость пошатнулась. В «Леопарде» Лампедузы граф Кавриаги, пытаясь обольстить Кончетту, дарит ей стихи Ламартина, а Леон покоряет Эмму Бовари благодаря греховному совместному чтению газет, за которым они коротают скучные вечера в Ионвиле.

В живописи романтической эпохи сюжет Паоло и Франчески приобрел весьма примечательное распространение. «Невозможно считать чистой случайностью, что пример риска, какой представляет для юных существ некоторого рода чтение, вдохновил столь многих художников изобразить это, причем именно во времена чуть ли не взрывообразного распространения грамотности и литературной продукции, иначе говоря, от последней четверти XVIII до конца XIX века», — пишет Фриц Нис. Сцены обольщения никогда не воспроизводились так впечатляюще, как в ту эпоху, и книга играет здесь значительную роль. Достаточно вспомнить картины Энгра (1818), Сабателли (1823), Пинелли (1624), Россетти (1849), Паллаверы (1852), Кассиоли (вторая половина XIX века), Доре (1860), Фейербаха (1864), Джизберта (1869), Кабанеля (1870), Дикси (1894), Ван Вели (1896), Превиати (конец XIX века), приведенные в работе Гильельмо Лочеллы, посвященной этой теме.

Любовь отныне становится областью творчества. Свидетельство тому — словарь, сложившийся начиная с XVII века. Взять себе любовника — затеять роман, познать восторги и страсти книжных героинь, пережить «любовное приключенье» (удостоверено, что выражение имело такой смысл уже в 1637 году), завязать «интрижку» (первое свидетельство такого словоупотребления относится к 1636 году), «одержать победу» (1637 год). В «Клижесе» Кретьена де Труа Фениса не хочет уподобиться неверной Изольде. Но сам ее отказ от такого сравнения доказывает от противного, с какой оглядкой на литературные источники развивалась любовная интрига. Поистине «утонченная любовь» самым решающим образом как в большом, так и в малом повлияла на наше восприятие стратегии обольщения.

Однако не будем идеализировать всех этих трубадуров и рыцарей, не имевших ничего общего с теми романтическими героями, которых желал видеть в них XIX век. Каким бы беззаветным ни было в теории поклонение женщине, способное якобы распространяться даже на «мерзавку», на деле «утонченная любовь» оставалась игрой, которой знатные дамы и юные рыцари забавлялись в ожидании брака. Вне этих пределов наши дамские угодники охотно избавлялись от избытка кипящих молодых соков.

«Декамерон» Боккаччо, изобилующий сценами обольщения, которые зачастую разыгрываются в среде, чуждой куртуазии, оставляет впечатление, что женщины очень падки до секса, но боятся, уступив соблазну, погубить свою репутацию. Стало быть, не стоит труда их обольщать: они на все согласятся, лишь бы оставалась возможность утверждать, будто они сопротивлялись, но их принудили. Надо взять их хитростью, это прямиком ведет к сближению. Молодые люди всячески обманывают их: один выдает себя за мужа своей пассии, другой за архангела Гавриила, третий убеждает девицу, что загонять дьявола в ад — благое дело, а еще можно прикинуться немым. На женоненавистнических предубеждениях такого рода основаны сложные стратегические построения, все еще рекомендуемые иными руководствами по кадрежу.

Все это прекрасно, пока остаешься в своей среде. Но как действовать, имея дело с крестьянкой? «Если хочешь быть куртуазным и благоразумным, не теряй головы от простолюдинки», — предостерегает еще в XII веке мэтр Элия. А если это все же случилось? Коль скоро плебейки ничего не смыслят в куртуазии, чего ради хлопотать, пытаясь прельстить их? Пасторали, любовные песни о встрече рыцаря и пастушки, убедительно демонстрируют, что сии девицы, чуждые тонкого воспитания, нечувствительны даже к самым прекрасным речам и трогательным уговорам. Распинаться перед ними — только попусту время терять, так ничего не добьешься, а то и палкой отдубасят. А потому «предавайся своим желаниям без колебаний, бери их силой, — настойчиво советует другой автор, Друар Ла Ваш. — Она отвергает ухаживания столь благородного любовника, который оказывает ей честь, без лишних предисловий задирая ее юбку? Это же прямое доказательство, что она всего лишь мужичка!» Тем очевиднее, что здесь церемониться нечего, вторит ему Ле Шаплен: «Чтобы излечить от целомудрия, их надобно для начала немножко принудить».

Стало быть, у изнасилования еще есть впереди отрадные перспективы. Куртуазная любовь не мечет бисера перед простолюдинками. Из мира низких соблазнов исключаются одни только высокопоставленные дамы. В рыцарских романах, воспевающих красоту «утонченной любви», сплошь и рядом фигурируют благородные девицы, которых рыцари берут силой, встретив их на развилке дорог и увезя в свой замок. Новая полиция нравов не видит надобности защищать женщину без мужа.

В любовном сближении за пределами куртуазных правил надобно различать несколько форм. Согласно неписаному закону, рыцарь, ни с кем не связанный, вправе захватить любую женщину, не имеющую друга-защитника. Именно об этом толкует мать Персеваля, поучая сына: пусть он оказывает поддержку беспомощным девицам и дамам, среди которых ему можно «испросить» одну себе в подруги. Желательно с ее согласия, но это не столь необходимо. У Кретьена де Труа девушки в подобных обстоятельствах должны вознаградить героя кольцом и поцелуем, но все «чрезмерное» строго-настрого запрещается. Ошибка Персеваля в том, что потребовал у девственницы этот поцелуй — даже целых семь! — и кольцо, не желая сделать ее своей подругой и не заботясь о том, что друг у нее уже есть. (Согласно автору, Кретьену де Труа, — ошибка Персеваля в том, что тот неправильно истолковал смысл слишком расплывчатого и двусмысленного наставления.)

В «Лэ о Дезире», которое входит в состав «Сказания о Граале, или Персеваля» ситуация еще страннее. Этот молодой рыцарь, встретив на распутье благородную девицу, действует сообразно тем же заветам («Не может рыцарь стать простолюдином»): он сходит с коня и, решив сделать незнакомку своей подругой, хватает ее и кладет на траву, собравшись овладеть ею. («Коль скоро ею он весьма пленился».) Выпутаться из этой ситуации ей удается, только сообщив насильнику, что у нее есть спутница, которая еще красивее.