Чтение онлайн

Последнее слово мы тем не менее предоставим безымянному автору «Ключа любви» и Овидию, которому он подражает. Разумеется, в женщине тут видят обольстительницу, которая хочет именно того, от чего притворно отказывается. Но к чему тогда эта последняя хитрость в момент, когда происходит то, что, как полагают, и было ее целью? Если встреча имеет место ночной порой, уточняет поэт, надо прежде побудить свою подругу заговорить, а уж затем предпринимать дальнейшее, не то может статься, что она, пользуясь темнотой, попросит свою камеристку занять ее место. По существу, в таком ли уж она восторге, эта девушка, которую загнали в угол и насилуют?

И тем не менее предполагается, что она соблазнительница, эта женщина, которую научили, что мужские авансы нужно отвергать. В противоположность утверждениям Жака Амьенского, который более реалистичен или, по крайней мере, более опытен (недаром он учит, как обмануть даже самых благоразумных), церковники без конца твердят, что мужчина — жертва, попадающая в сети этой правой руки дьявола, они при этом ссылаются на соответствующие примеры — Самсона, Давида, Соломона.

Увы, действительность не так проста, мы видим это на примере Латура Ландри. В литературе женщина, которая позволяет себе сделать шаг навстречу мужчине, чаще всего либо бесшабашная нахалка, либо ревнивица, она приходит из другого мира (фея) или из высшего общественного слоя (королева). Будучи отвергнута, она смертельно оскорбляется, возводит клевету на того, кого надеялась завоевать, и замышляет его погибель, если автор романа не поспешит выручить его. Мотивы такого рода, появившиеся еще в античных и библейских источниках (Федра, ложно обвинившая Ипполита, жена Потифара, оклеветавшая Иосифа), возрождаются и в средневековой литературе.

Соблазнение — работа того, кто искуситель по преимуществу, до такой степени, что с конца XII века змия из Книги Бытия можно представлять с женской головой. Ведь если охотника ловит его дичь, это не может быть естественным ходом вещей, тут замешаны демонические силы. Колдовство стало уделом женщин. Это объясняет их власть над мужчинами. Известных обольстительниц всегда более или менее подозревали в колдовстве, эта традиция восходит еще к Цирцее! Хинкмар обвиняет Вальдраду в том, что та навела чары на обезумевшего от любви к ней Лотаря II. Аббат Сугерий изобличает Бертраду де Монфор в том, что она так же поступила с Филиппом I и даже с Фульком IV Анжуйским, своим первым мужем.

Но, вникнув более пристально, приходишь к заключению, что чары любовной магии, пускаемой в ход женщиной, при всем своем разнообразии предполагают сексуальные отношения (к примеру, смесью его семенной жидкости и влаги из ее влагалища начертать крест между лопаток мужчины) или по меньшей мере близкое общение — без этого женщине, к примеру, было бы трудно потчевать его блюдами, куда подмешаны ее волоски с лобка или кровь. О других колдовских процедурах нам повествуют Хинкмар, архиепископ Ремсский, Бурхард из Вормса и «Евангелие под веретено». Имеются и свидетельства о подобных процедурах, что были в ходу сравнительно недавно, например в Лангедоке в XIX веке. Все это проделывали не какие-нибудь хищные Мессалины в погоне за своей дичью, а замужние женщины, желавшие возбудить любовь мужей. Складывается впечатление, что момент кадрить любимого наступает для них лишь после заключения брака. А до этого все женские кощунства сводятся к колдовству, позволяющему угадать имя своего будущего возлюбленного, а потом вынудить его жениться. Что до мужчин, те, как пишет Браун, напротив, используют колдовство, чтобы «соблазнять всех женщин, кого ни пожелают».

Со времен Овидия понятия о любовном чувстве претерпели значительную эволюцию, в этой области появились новые ценности. Разницу между любовью и животным инстинктом стали определять, исходя не из интенсивности чувства, а из его природы. Хотя «изысканная любовь» еще опирается на явственно выраженное желание, оно очищено испытаниями целомудрия и не имеет ничего общего с грубой похотью, уделом поселян. Прикосновению перестали придавать значение, его презирали тем сильнее, что оно связано с похотью, строго говоря, именно в отношении к нему заключается разница между возвышенной любовью и плотской страстью.

Такая иерархия чувств, теоретически осмысленная на исходе Средневековья, решающим образом влияет на способы ведения любовной осады. Чем больше дистанция между ним и ею, тем благороднее чувства, устремленные на то, чтобы наладить между ними контакт, и тем большего уважения требует зарождающаяся таким образом любовь. Видеть и слышать предмет своего обожания можно издали, чтобы обонять его аромат, нужно подойти близко, а чтобы коснуться и испробовать на вкус, надобно сойтись вплотную. Недаром на лице человека глаза расположены сверху, уши и нос — под ними, а в самом низу рот.

Итак, осязательные и вкусовые ощущения, требующие физического контакта, пребывают на нижней ступени иерархической лестницы, да и обоняние презираемо почти в той же степени. Любовь, вызываемая ими, выражается в ласках, поцелуях, совокуплении. Эта оценка чувств, побуждающих к контакту, как низменных, весь этот иерархический подход, зависящий от близости либо отдаленности предмета любви, идет, несомненно, от Аристотеля («О душе»), которого Бадиус трактует следующим образом: «Наслаждения, связанные со вкусом и прикосновением, мы делим с животными, стало быть, их надобно презирать, осуждать и почитать постыдными более всего, что достойно порицания».

Даже стремясь к физическому соприкосновению, было бы неуместно видеть в последнем источник любви. Этим объясняется замешательство авторов переложений Овидия там, где он упоминает о телесных контактах: нельзя же создавать впечатление, будто любовь порождается низменными чувствами. Тот же подход наблюдается у Марсилио Фичино, который, анализируя разновидности чувства, усматривает в них иерархию трех «аффектов»: любви божественной, человеческой и скотской — и помещает «скотскую» ниже двух других «благородных» форм переживания. «Итак, стало быть, всякая Любовь начинается со зрения. Однако Любовь человека созерцательного возвышается от зрения к осознанию, похотливый от зрения нисходит к осязанию, деятельный же продолжает придерживаться зрения».

О сходной иерархии пяти чувств, позволяющих нам познавать мир, — при том что разум, шестое, благороднее их всех, — говорит и Бадиус, одно из произведений которого, «Корабль безумии», целиком построено на этой теме. Описанные три пристрастия (любовь божественная, человеческая и скотская) соответствуют трем градациям нисхождения эмоций: от ощущений высшего порядка (зрительных и слуховых) к низменным (обонятельным, вкусовым, осязательным). На подобную же иерархию, начиная по меньшей мере с Доната (IV век), опираются пять ступеней любовного завоевания: созерцание, слово, прикосновение, поцелуй, коитус. («Prima uisus, secunda alloquii, tertia tactus, quarta osculi, quinta coitus».) Этот пассаж на всем протяжении Средних веков оставался на слуху.

Зрение, высшее из пяти чувств, является и первым в деле соблазнения, оно здесь до такой степени важно, что слепой, по мнению Андре Ле Шаплена, необратимо лишен способности любить. Этот автор и впрямь вводит зрение как основополагающее свойство даже в само определение любви: «Любовь — естественная страсть, которая зарождается от вида красоты существа другого пола и неотступных помышлений об этой красоте». Перегруженная символикой и вертикально ориентированная средневековая мысль весьма широко развивает это общее место. Зрение причастно небесам, ибо при свете все лучше видно, свет же божествен по сути. Между кротом, обреченным земному плену слепышом, и орлом, символом божества, чей пронзительный взор устремлен к солнцу, человек занимает срединное положение: его стопы упираются в землю, глава же подъята к небесам. И к божественным высям ему дано подняться именно посредством зрения.

Выходит, не случайно самая чистая любовь рождается от взгляда, а расцветает в речах, признаниях, любовных песнях. Проходя вначале через благороднейшее из ощущений, она затем позволяет услаждать слух любимого существа. На исходе Средних веков и в начале XVI столетия эта иерархия пользовалась неизменным уважением. Обольщению полагалось происходить в три стадии: зрение (взоры), слух (признание), осязание (половая близость). Чему соответствуют три большие сцены «Ромео и Джульетты»: появление Джульетты на балу Капулетти — зрение, сцена на балконе — слух, затем страстные объятия в спальне — осязание.