Чтение онлайн

Но все же театры и цирки — излюбленные места Овидия. Женщины приходят туда отчасти себя показать, отчасти на представление полюбоваться. К тому же в театре любовь изображают на сцене, а «кто видит раны, тот и сам ранению подвержен». Здесь можно пустить в ход испытанные приемы. Для начала — физический контакт, его легко добиться, лукаво разыграв притворную неловкость. На скамьях тесно, все прижаты друг к другу. Соблазнитель касается своей соседки, можно также слегка задевать коленом спину зрительницы, сидящей впереди. «Прижмись к ее боку как можно теснее, она не заметит, дерзай, ведь скамьи устроены так, что иначе не сядешь, здесь место само побуждает тебя прикоснуться к прекрасной».

Завязать беседу здесь легче легкого. В цирке достаточно спросить, кому принадлежат кони, что бегут, и поспешить пожелать победы тем, за которых болеет красавица. Также надлежит, согласно общепринятой манере, одобрять все то, что нравится ей. Засим приходит черед мелких услуг: поправлять подушку, обмахивать соседку вощеной дощечкой для письма. Будем без колебаний ловить малейший повод услужить, особенно если понадобится приподнять полу ее плаща, чтобы не волочилась по земле, а заодно обнажим ее ноги. Неужели никакая докучная пылинка не упала ей на грудь? Все равно: надо смахнуть оттуда это отсутствие пыли! Вот уж поистине ловкий трюк, который будут повторять до бесконечности. Остерегайтесь пыли, особенно когда ее и в помине нет.

Если пригласят на пир, кадреж можно затеять и под домашним кровом. Великолепный повод, ибо «вино подготавливает души, делает их чуткими к жару любви, заботы рассеиваются и тонут в обильных возлияниях». Вино раскрепощает, робких делает дерзкими. Смех становится развязнее, бдительность ослабевает. И уже можно без колебаний заигрывать с хозяйкой дома, доверившись в этом вопросе Плутарху, рассказавшему такую историю. Меценат, приглашенный на ужин к Габбе, использовал это, чтобы приударить за супругой гостеприимного хозяина. Разве может кого-то оскорбить внимание к его жене человека столь могущественного? Чтобы их не смущать, Габба притворился, будто уснул. Но когда господин смежил веки, произошло другое непредвиденное осложнение. Некий раб вздумал украсть вино. Тогда хозяин закричал: «Прохвост! Ты разве не видишь, что я сплю только для Мецената?»

Попустительство подобного рода было не редкостью в обществе, где воцарилась распущенность нравов. Будучи моралистом, Ювенал вопрошал, куда подевалось стародавнее целомудрие. Ему возражали, мол, разве Цезенния, по словам ее собственного мужа, не являет пример идеальной супруги? Отнюдь! «Взял он / Целый мильон сестерций за ней и за это стыдливой / Назвал ее; от колчана Венеры он худ, от светильни / Жарок ее? Нет, в приданом — огонь, от него идут стрелы. / Можно свободу купить, — и жена подмигнет и ответит / На объяснение: вроде вдовы — богачиха за скрягой» (кн. II, Сатира шестая, перевод Д.С. Недовича).

О каких знаках речь? Да о тех самых, что подробно описаны Овидием, который многое взял у Плавта. Слова любви пишут на столе, обмакнув палец в вино.

Исподтишка щиплют за талию или уже орудуют ногой под столом. И — высшая мера дерзости — с вызывающей откровенностью пьют из кубка соблазняемой женщины, касаясь его края именно там, где остался след ее губ. Символическому поцелую этого рода суждена долговременная популярность. Позднейшие греческие романы не преминут использовать эту деталь. У Татия раб-сообщник Сатирос меняет местами кубки Левкиппы и Клитофона, чтобы последний мог испить из чаши, которой касались уста его милой. Подобная уловка применяется Лонгом в истории Дафниса и Хлои. Испытанный рецепт всплывает снова в средневековых руководствах, вдохновленных Овидием, «Шалый» Мольера увековечил тот же сюжет. Лелий в мольеровской пьесе, переодевшись армянином, чтобы проникнуть к Селии, не может удержаться и демонстрирует свое чувство вот так:

Однако в XVII веке обычай передавать кубок из рук в руки был уже не в ходу, и, когда автор заставляет Лелия взять бокал Селии, это добавляет сцене неумышленного комизма, как и аналогичные проделки с пищей!

Вслед за немыми знаками приходит черед словесных объяснений. Излишняя пышность признания способна разрушить впечатление. Овидий, даром что рекомендует любовникам обучаться свободным искусствам, советует в этом деле придерживаться естественной манеры, он ратует за чистосердечие — наперекор тем жеманницам, что, по слову Ювенала, если и крутят любовь, то лишь на греческий манер. Чтобы нанести удар, ранящий женское сердце, нет ничего лучше, чем пролитая внезапно крокодилова слеза. «Слезами размягчишь ты и алмаз». Можно возбудить ревность, это помогает одолеть барьер, но Овидий полагает, что такой прием (ныне слывущий изобретением Стендаля) сопряжен с риском. К последнему этапу надлежит переходить, подготовившись. Очаровать девушку мало, надобно к ее служанке найти подход, она и в дом поможет пробраться, и смягчит недоверчивое сердце своей госпожи, прогонит прочь сомнения, возведет клеветнические поклепы на ее признанного любовника, если есть надобность убрать соперника с дороги… Это классическая роль субретки, Овидий в «Искусстве любви» исследует ее досконально; если обойтись без ложной стыдливости, роль эта могла оказаться довольно двусмысленной в эпоху, когда нетерпеливые юнцы не всегда умели обуздывать свои инстинкты. Если любимая медлит отдаться, не подобает ложиться с ее служанкой, ведь тут велик риск, что последняя перестанет способствовать хозяйкиным шашням, желая удержать любовника при себе.

С этого начинается Овидиево «Искусство любви», чьи рекомендации широко охватывают всевозможные взаимоотношения пары вплоть до проблемы, как сделать связь длительной или, напротив, каким способом ее разорвать. Но область, занимающая нас, не столь обширна: кадреж — искусство, нужное лишь на пути к порогу спальни.

Наш XXI век, заботясь о том, как покончить с гиперсексуальностью века XX, провозглашает возвращение куртуазной любви; успехи секс-обслуживания по телефону и прогресс Интернета на фоне страха перед болезнями, передающимися половым путем, побуждают говорить о «любви издалека» (amour de loin); этот французский термин призван напомнить сходную тему (L’amor de lonh), воспетую средневековым поэтом Жофре Рюделем. Периодически всплывает клише, которое мне, надеюсь, удалось поколебать в предыдущей главе: якобы искусство говорить с женщинами — изобретение Средних веков.

Постулат банальный и необоснованный: идеализированное представление о рыцарской любви родилось лишь в позапрошлом столетии. Средневековая «утонченная любовь», напротив, отличается сугубой чувственностью, которую рыцарь возвышает силой своего духа; к тому же он применяет ее по отношению отнюдь не ко всякой женщине. Это искусство любви, далеко не единообразное по стилю, зависящее и от места, и от времени, уходит корнями в предшествующие эпохи и вписывается в Августиново противопроставление любви-похоти и любви-милосердия. Но, как всякое общее место, постулат этот содержит и долю истины: невозможно отрицать значение опыта XII века в развитии взаимоотношений полов.

Радегунде, дочери короля Тюрингии Бертахара, было нечего ждать, кроме брака, устроенного ее родителями в интересах королевства. Но даже и такого случая не представилось: она была совсем еще ребенком, когда франки в 531 году напали на Тюрингию. Доставшись в качестве добычи сыновьям Хловиса, Тьери и Лотарю, она стала яблоком раздора между двумя правителями. Эта странная распря до вооруженного столкновения не дошла, и девочка росла потом во дворце Лотаря, в Атье. Не сохранилось точных данных о том, вправду ли трем прежним женам Лотаря пришлось умереть, когда он решил жениться на Радегунде, достигшей подобающего возраста. После неудачной попытки бегства она было уступила, согласилась на этот брак, но Лотарь еще и подослал убийц к брату своей жены! Не в силах оставаться рядом с убийцей, Радегунда приняла постриг: ее поныне чтут как основательницу монастыря Нотр-Дам в Пуатье. Итак, все, чем угодил ей перед свадьбой будущий супруг, — захват в плен, распря братьев, не поделивших добычу, преследование беглянки.

Разумеется, это крайний пример, но, похоже, ни одна из королев династии Меровингов не удостоилась ничего более увлекательного, чем сообщение, что монарх избрал ее. Клотильду попросили у ее дяди, прислав к нему с этой целью посредника, о замужестве Брунгильды тоже договаривались с ее отцом, Балтильду отдал Хловису II купивший ее мажордом. Что до любовниц, рабынь или служанок, о них говорится попросту: мол, король велел им взойти на его ложе, как, к примеру, Дагобер — Рагнетруде.

Вопреки настоятельному требованию христианских законов, следовавших здесь за римским правом, чтобы браки основывались на обоюдном согласии, в благородных семействах, оставивших нам драгоценные свидетельства, слово женщины при решении вопроса о супружестве никогда ничего не значило; впрочем, молодого человека зачастую тоже никто не спрашивал. Да и могло ли быть иначе, если брак детей служил печатью, скрепляющей семейный союз, о котором договаривались родители? Целью такого союза было приумножение богатства и могущества, утверждение легитимности династии, обеспечение безопасности территории, укрепление политических альянсов. Для подобного решения требовались веские резоны, оставлявшие личному выбору мало места.