Чтение онлайн

Надобно упомянуть и о таких неизбежных в комедии амплуа, как лакей и субретка. Литературу, сказать по правде, питают ситуации, где нарушен установленный ход вещей. Брак, не встречающий препятствий, был бы заключен уже к финалу первого акта. Обольщение же бросает вызов преградам: отказ родителей, присутствие соперника уязвляют тщеславие молодого человека, отпор, который он встречает, несомненно, воздействует на его чувства, укрепляя их. Настойчивость поклонника опирается на суетную жажду победы не менее, чем на любовь, зачастую лишенную основательной почвы и не имеющую в запасе ничего, кроме доброго имени девушки да ее силуэта, мелькнувшего в толпе прихожан церкви или сквозь частую сетку решетчатого оконного переплета.

Чтобы обмануть бдительность родителей, требуется столько хитрости и наглости, сколько претенденту и не снилось. Пролезть к возлюбленной по трубе дымохода удается только в старинных комедиях. Тут-то в дело и вступают лакеи, как говорится у Луизы Лабе в «Споре безумства и любви»: «Всегда нужна пажей гурьба, чтобы следить, кто входит, кто ушел, монетой звонкою служанок подкупать…» Их задача — передавать сообщения, измышлять переодевания, налаживать упомянутые выше контакты со служанками, улещать родителей, пугать соперников. Кастильоне, судя по его «Придворному», раздражают эти тайные маневры. Если служанки соглашаются передавать своим хозяйкам презент, письмецо или сонет, это еще куда ни шло. Но они же сверх того расписывают им достоинства поклонников, лукаво преуменьшают опасность адюльтера, подбивают на постыдные методы вроде снотворных порошков, веревочных лестниц, изготовления ключей!

Такие уловки на грани бесчестия и плутовства ведут к добровольному бегству, к незаконному умыканию, что в конечном счете дискредитирует любовную победу героя в глазах благонамеренных людей, заплативших за место в театре, чтобы посмеяться. «Так обольщение, — пишет современный исследователь средневековой драмы Клод Бенуа-Мориньер, — следуя сомнительными путями, выводит на кривую дорожку; любовная игра становится банальной, низменной и сводится к вульгарному сговору, грязноватому денежному дельцу, обманам и плутням».

Любовь в супружестве не исключается, но она может расцвести лишь после свадьбы. Если этого не случится, возможны отклонения, особенно для мужчины: если брак безотраден, муж ищет утешения у дамы сердца. Не обязательно в адюльтере: вошла в моду платоническая любовь, традиция на манер Петрарки изысканно страдать, не ропща на отказ. Добиваться благосклонности женщины — не значит непременно затащить ее в свою постель. Атмосфера галантности, возникнув в Италии, распространяется по всему континенту. Обольщение становится искусством жить, не направленным исключительно к победной цели, но пускаемым в ход ради удовольствия понравиться.

Придворный XVI века — ученик Кастильоне. Будучи слишком молодым, он может сбиваться с пути под властью чувственных соблазнов, ведущих лишь к разочарованиям, но сохраняет любезную обходительность, изящество, достоинство и «прочие благородные качества». Когда же приходит зрелость, он обретает любовь мудрую, управляемую разумом, это позволяет ему избрать ту, чья красота истинна и одухотворенна, в наилучшем случае такая любовь от земной красоты возвышает его до красоты божественной. Кастильоне не разрешает ему никаких наслаждений, кроме самых эфемерных. Он должен довольствоваться «малейшими знаками приязни, больше ценя ее единый взгляд, согретый любовным чувством, нежели возможность всецело овладеть ею». Старому придворному позволительно дойти до поцелуя; молодому это не рекомендуется в силу чрезмерной чувственности, но тот, кто дозрел до любви истинно платонической, уже не находит в поцелуе ничего, кроме «слияния душ». Платонизм, так мило приспособленный к практике, делает из любовного сближения искусство украшения придворного обихода, не имеющее касательства ни к браку, ни к блуду. Ни один европейский двор не обойдется без него.

Эта атмосфера обольщения, что воцарилась при елизаветинском дворе с легкой руки знатных англичан, побывавших в Италии, возмущала английского прозаика Томаса Нэша (1567–1601): «Они без устали расточают улыбки, у них проворный ум, они падки на пустопорожнюю болтовню». Но их единственная цель — любовь, а не брак: «Они затевают рандеву, ведут себя крайне непочтительно. Никто ловчее их не заводит шашней, они, что ни день, горазды всячески любезничать, у них и забавные словечки, и улыбки, и тайные знаки — разные позы, жесты, гримаски, рискованные пари, которые они проигрывают прежде, чем заключить, они обещают носить те или иные цвета, украшают себя букетами или травами, все лишь затем, чтобы почаще создавать предлоги для встреч и дерзко разглагольствовать обо всем и ни о чем».

Здесь не идет речь о завоевании женщин — суть такой галантной стратегии, импортированной с континента, не в стремлении к цели, а в изящной забаве. Руководства по обольщению учат сочинять любовные послания. Елизаветинский двор устанавливает новые порядки, беря уроки у Кастильоне, обучающего искусству платонически умеренной любви.

Эта манера соблазнения, ставшая всеобщей в основе своей предполагает женскую добродетель, которую не подкупить красивыми речами. Кастильоне именно так смотрит на это: «Каждому из нас доводилось видеть благороднейших молодых людей, скромных, рассудительных, храбрых и пригожих, многие годы питающих любовь, не упуская ничего, что могло бы привлечь даму: они расточают подарки, мольбы, слезы, короче, все, что только можно вообразить, и притом напрасно». Это ли называется «ничего не упускать»? Такой перечень кадрежных приемов может показаться удручающе скудным! Но идеальный придворный не станет прибегать к низменным ловушкам и хитростям соблазнителя.

В подобном случае любовное завоевание должно происходить нежно. Обольщать женщину, согласно правилам отдаленно переосмысленной куртуазии, по-прежнему значит объявить себя ее покорным слугой. Излюбленное оружие в такой осаде — взоры, вздохи и музыка. В этом нет ничего оригинального, если не считать крайностей, вызывающих насмешки сатириков. Таков памфлет «Лис, падкий на женщин», где высмеян некий испанец, поднаторевший в фанфаронстве, ловкач, умело играющий голосом и пускающий слезу:

Клеман Маро сетует на тех, кто обольщает женщин красноречивыми жалобами тем вернее, что к ним присовокупляются более существенные дары. Неимущий поэт грустит о «славном времени», минувшем золотом веке, когда для того, чтобы покорить сердце своей госпожи, хватало букета:

Кастильоне тоже осуждает тех, кто притворно хнычет, хихикая в душе. Что до Луизы Лабе, она приписывает эти новые обычаи Безумию, которое стало ныне спутником Любви: «Выражать свои страсти во вздохах и трепетных фразах, повторяя стократно одно, протестуя, клянясь, расточая обеты той, которую это, быть может, и не занимает, обрученной с другим, кто один у нее на уме».

В среде грубых солдафонов, которую не сумели обтесать ни этикет, возникший в конце XV века, ни рекомендации трактата Кастильоне, геройство, что было основным достоинством куртуазного рыцаря, более не воспринимается как главный критерий успеха, особенно там, где речь идет о платонических отношениях. Теперь страдающий, раненый, проливающий слезы мужчина будит в сердце женщины материнское чувство. Ариосто насмехается над этим в «Неистовом Роланде»: Анжелика, покорившая самых благородных и отважных, в том числе Роланда, в конце концов умудряется втюриться в Медора, последнего из мужланов, только потому, что он ранен, а ей ведомы травы, нужные для его исцеления. Здесь, несомненно, намек на Изольду, что лечила Тристана, но важнее то, что такая психологическая победа вводит в недра грандиозной эпопеи мотив человеческой любви. Впрочем, влюбленным при этом не предлагается занятия более неотложного, чем, подобно мидинеткам, выцарапывать свои инициалы на всех окрестных деревьях (Песнь XIX).

Что касается взоров, этих рожденных близ сердца и стремящихся на волю из очей «живых порывов», они, подобно стрелам, проникают в глаза любимой и вонзаются ей в сердце. Там, как пишет Бальдассаре Кастильоне, «смешавшись с духами иными, природа чья настолько ж эфемерна, их кровь они своею заражают, она же, горячо прихлынув к сердцу, его своим объемлет жаром, чтобы оно в такой же точно лихорадке раскрылось и смогло в себя принять тот образ, что они ему несут». Теперь, стало быть, смертоносные взоры получают объяснение почти медицинское! Впрочем, и женские взгляды столь же опасны, ибо бесконтрольны: Бенедикти в «Сумме греховностей и лекарстве от оных» утверждает, что «женщина, глянув, любого застигнет врасплох, это умышленным может быть или случайным, то есть она и себя, как других, неожиданно взглядом сражает; то ж и мужчина, который глядит на нее». Каждая эпоха в свой черед будет потом искать своего истолкования флюидов взгляда.