Чтение онлайн

Для обольщения пускаются в ход и жесты, имеющие двойственный смысл: поправляя вуаль или шпильку в волосах, можно продемонстрировать белизну кожи, изящество рук. «Для вида, словно бы прическу поправляет, / Меж тем смятенье чувств природных пробуждает». С какой стати отказывать себе в этом? Белая кожа — преимущество француженок, тогда как итальянкам приходится прибегать к помощи белил, дабы «ущерб поправить, солнцем причиненный».

Женский арсенал обольщения остается бедным. Однако он все-таки более разнообразен. Именно женщинам, вынужденным придумывать множество хитростей, чтобы привлечь к себе внимание, суждено обновить искусство кадрежа, едва не загубленное распущенностью нравов. После того как при дворе Генриха IV в моду вошла хвастливая развязность, не кто иной, как женщины, мало-помалу восстановили изящество манер, заново научив мужчин соблазнять их.

Обстоятельства благоприятствовали переменам. Женитьба Людовика XIII на испанской инфанте Анне Австрийской привела к возникновению в Париже новых обычаев, сменивших те, что вошли в моду благодаря итальянскому влиянию эпохи Медичи и Кончини. О том, насколько впечатляющим был этот переворот, позволяют судить слова маркизы де Сабле, пораженной «удивительной тонкостью» комедий, стихов, романов, вывезенных из Мадрида и внушающих «самое высокое понятие о галантности, которой испанцы научились у мавров». Испания — вот страна, где «мужчинам позволительно и не зазорно питать нежные чувства к женщинам», совершая под их воздействием «величайшие и прекраснейшие деяния», становясь остроумными, благородными, добродетельными. Это страна, где удел женщин — «принимать от мужчин служение и обожание», не встречать с их стороны ничего обременительного, кроме знаков почтения. Итак, любовная болтовня, которая во Франции могла в лучшем случае служить всего лишь эротической преамбулой, внезапно утратила напряженную целенаправленность?

Молодая королева едва не стала первой жертвой этого различия менталитетов: убежденная, что «благородная галантность» ее родной Испании не предосудительна, она позволяет Бэкингему обольщать ее, что совсем не ко двору в ханжеском королевстве, где дамам никогда не подобает оставаться наедине с мужчиной: в этой Франции, наследнице «греховодника» Генриха IV, тет-а-тет заведомо подозрителен. Когда в 1625 году герцог предстал перед ней в одном из парков Амьена, а сопровождавший королеву паж из скромности ретировался, монархиня, оставшись с Бэкингемом вдвоем за оградой, скрывавшей их от посторонних взглядов, «охваченная, — по словам Ла Порта, ее камердинера, — каким-то слишком страстным волнением», стала звать на помощь. Бэкингем, предположил служитель, «позволил себе такую наглую разнузданность, что пожелал ласкать ее величество». То, что по ту сторону Пиренеев показалось бы довольно невинным, по эту сторону больше не выглядело таковым, хотя в данном случае речь идет о свидетельствах, благоприятных для чести царственной дамы.

Зрелость Людовика XIII, прозванного Целомудренным, годы правления Ришелье, осуждение Теофиля де Вио знаменуют конец целой эпохи. Распущенность нравов хоть и не исчезла вместе с Теофилем, однако вышла из моды. Но сильных страстей, толкающих на безумства, опасаются едва ли не больше, нежели разврата.

В моду входит любовь, избегающая крайностей, будь то чувственных или душевных. Не в пример беспокойным и потаенным страстям, их зрелищным порывам, теперь подобает стремиться к наслаждениям, сохраняя благоразумную умеренность, не грозящую нарушить мир в сердцах и в государстве. Ведь не вздумал же Генрих IV, даром что «оскорбленный и взбешенный мадемуазель де Монморанси», как замечал современник, объявить войну Голландии, где она нашла убежище? «Любовь былых времен, / Она уже не в моде», — с усмешкой замечает в 1653 году Тома Корнель в стихотворении «Любовь по здешней моде». Этот оборот, который произвел сенсационные перемены в умах двух поколений, толковали весьма различно, но в любой из трактовок доминировало легкомысленное непостоянство, сводящее все к обольстительным уловкам, преобладали скорее штампы общественного поведения, нежели проявления индивидуальности. Отныне процветает искусство нравиться всем красоткам, не заставляя их страдать и не обременяя себя самого исключительной страстью к той или этой. Королевский двор в результате стали называть «царством естественного». Так или иначе, именно в этом контексте возродилось искусство «крутить любовь», «строить куры», завоевывать женские сердца лишь ради удовольствия сплетать из них веночки для украшения новой хорошенькой головки. Это поветрие сперва воцаряется в салоне маркизы де Рамбуйе, а затем подчиняет своим правилам весь парижский свет. Благодаря ему в невероятном изобилии сочиняются эффектные фразы, мадригалы, плодятся стихотворные портреты прелестниц, ребусы с легкомысленными разгадками. В литературной игре рождалась особая страна любовных услад со своими законами, лотереями, обычаями. Светские львы и львицы умствуют о девяти новых разновидностях почтения и двенадцати способах вздыхать о любимом предмете на расстоянии, каковые выделяет Сомэз, создатель особого словаря «прециозных» (то есть драгоценных) речений и терминов, имеющих хождение в этой вымышленной стране возвышенных чувств.

Каждый мнит, будто способен изобрести свой собственный любовный шифр наподобие того, который придумали двое влюбленных у Тристана Л’Эрмита: «Ныне посчитают за преступление, если мы осмелимся заговорить друг с другом хотя бы только одними взглядами». Стало быть, нужно прибегнуть к секретному языку, в котором малейшее движение может служить знаком тайного сговора. Кто-то поправляет волосы? Возможно, это надлежит понимать так: «Муки, что я терплю из-за вас, столь же многочисленны, и их так же трудно сосчитать». Мытье рук напоминает о верности, которая кристально чиста и не нуждается в омовении. Взять книгу значит намекнуть: дескать, история нашей любви потребовала бы тома потолще.

В этом же контексте образовался язык цветов, позволяющий без риска отправлять целые послания при условии, что адресату также понятен этот код. Это старинная идея: еще Бонкомпаньо году примерно в 1215-м в знак того, что отношения становятся интимнее, вслед за букетом фиалок шлет своей милой розы. Но его символика пока что в зачаточном состоянии, ей предстоит расцвести пышным цветом именно в прециозной, галантной Франции. Пример тому — «Гирлянда Юлии», врученная герцогом де Монтозье мадемуазель де Рамбуйе. Если рассматривать ее с точки зрения классических толкований смысла некоторых цветов (фиалка — скромность и т. д.), здесь нет следования устоявшемуся словарю: в конечном счете это всего лишь подарок, более оригинальный и пышный, чем обычно.

Зато в «Турецком секретаре» Дювиньо уже представлен настоящий язык цветов, имеющий и свой словарь, и синтаксис. Будучи секретарем посольства в Турции, он приноровился сообщать о своей любви без помощи слов по примеру турок, у которых нет уж совсем никакой возможности свободно поговорить с женщиной. И потому закодированным посланием может служить любой самый пустяковый предмет — фрукты, ветки, духи, ткани, цветы. Порой это становится возможным благодаря игре созвучных слов. Так, слива («erik») несет весть: «Мы охвачены печалью» («eridik»). Таким образом можно составлять и сложные фразы, к примеру: «Я без памяти влюблен в вас. Страдания, что причиняет мне любовь, убивают меня, я почти лишаюсь рассудка. Мое сердце с таким жаром стремится к вам в чаянии спасительного исцеления…» и т. д. Чтобы сообщить все это, достаточно вручить милой зернышко винограда, клочок голубого шелка, сливу, горошину, кусочек сахара и веточку алоэ.

Засим следует целый каталог помыслов с их переводом, составляющим частичное представление о языке цветов. Так, роза скажет: «Я без конца проливаю слезы, но вы смеетесь над моими страданиями», жасмин — «Клянусь вам, что…», фиалка — «Приласкайте меня!» и т. д. Однако эта идея не получила большого распространения, так как была предложена публике в эпоху, более склонную воспринимать устные или письменные признания, чем немые сигналы. Тем не менее надо заметить, что дама могла подарить букет рыцарю, служившему ей.

Этапы, которые надлежит преодолеть в ходе обольщения, и уступки, допустимые со стороны дамы, — все это в высшем обществе Франции было также кодифицировано. Поклонник более не домогался любовного пиршества, речь в крайнем случае могла идти о так называемом «гусике». Таким выражением обозначалось то, что может быть съедобного в дичи, если не трогать самой тушки (то есть лапы, крылышки, голова), а здесь оно применялось по отношению к незначительным предметам, от которых дама может отказаться, не компрометируя себя: к подвязкам, лентам, шнуркам, всему тому, что напоминает о близости, но добродетели не угрожает. И вот теперь «гусиком» станут называть невинные вольности, позволительные между влюбленными без риска разрушить репутацию дамы. Самой смелой из них считался поцелуй в запястье. Славой парижских гостиных станет умение вынуждать придворных солдафонов в промежутках между двумя кровопролитными походами вымаливать «гусиков», обильно подкрепляя просьбы мадригалами.

Однако руководства по обольщению, которые пытаются приспособиться к новомодным любовным стратегиям, довольно несостоятельны. Они все еще ставят на первое место признание, но теперь оно до предела закодировано, строится на хитросплетениях и околичностях. «Школа Купидона» и «Академия комплиментов», появившись на свет почти одновременно в 1632 году, учат: дескать, если так напрямик и выложить девушке, что любишь ее, толку не будет. Чтобы тебя не приняли за невежду, нужно сперва проштудировать любовный словарь. Жильбер, анонимно опубликовавший в 1654 году свое «Искусство нравиться», считает таковое женским оружием: вслед за чередой христианских моралистов, своих прямых предшественников, он зрит в соблазнительнице страшного врага, его ключевое слово «притворство». У мужчины нет никакой надежды избежать сетей, раскинутых обольстительными хищницами, которых автор делит на две категории: одни соблазняют, отказывая в любви, другие — поддаваясь на ухаживания.

Двадцать восемь манер любовного заигрывания, которые различает Донно де Визе, ставя эти различия в зависимость от возраста и общественного положения, сводятся к классическим способам: признание, стихи, подарки, взоры. Исключение составляет один лишь портрет робкого поклонника, не смеющего открыто заявить о сжигающей его страсти, — тут возникает повод несколько развить приемы традиционного искусства: влюбленный то затевает легкий завтрак на лоне природы, пригласив свою красавицу сопутствовать ему, то ведет ее на комедию, непрестанно ищет все новых случаев остаться с нею наедине и находит их, но никак не может выговорить вслух слова, что твердит про себя. Когда двое других любовников уже его опередили, он внезапно становится дерзким от страха, как бы не появился третий. Если она словно в рассеянности позволяет взять ее за руку, он может добрый час разглагольствовать, а поцеловать эту руку не решится. За этим карикатурным изображением просматриваются кое-какие практические советы, видимо адресованные именно подобным недотепам. Что до третьего претендента, здесь автор отделывается одной небрежной фразой: «Она отдастся первому, кто заставит ее поверить, что вправду влюблен».