Чтение онлайн

– У Корешка всё может! – ни мало не сомневаясь, заверил Вовочка. – Он сам животное то ещё! Он к нам в щуки тогда сразу попросится…

– Ой! – Вовочкин ход мыслей мне определённо нравился – он, оказывается, ассоциировал нас с персонажами известной басни. – Так я, по-твоему – Царевна-Лебедь?

Ещё немного повеселившись и поварьировав на этимологическую тематику, мы пошли делать уроки дальше. А ночью эта «царевна-лебедь» ухитрилась предстать пред Вовочкины очи именно в обсуждавшейся наклонной позиции.

Вовочка спал уже, я же немного затянула свои занятия и ушла на кухню, чтобы не мешать ему. Мне оставалось немного совсем, я стояла в одних своих домашних в цветочек одной ногой на полу, другой коленкой на табуретке и покусывала карандаш над последними строчками план-уроков на завтра. Видимо длина моих ног всё и обусловила, так как попа моя всё же была надо признать повыше уровня стола… Я легонько прикусила кончик карандаша, когда почувствовала как осторожно, медленно, но неуклонно мои трусики сползают вниз, поддетые явно в их снимании поднаторевшими пальцами… Я замерла не оборачиваясь… А просто Вовочка проснулся, вышел «попить-пописять» и вот от чего-то подзадержался, решил, видимо, «посмотреть»… Мы не обменялись с ним ни единым словом до самого утра, будто не сговариваясь решили играть в «молчанку»… В полной тишине я слушала его дыхание и ощущала его тут же на своей влажной дырочке… А потом поцелуй… Влажный ей сродни, алчный, долгий, сосущий… Я выпустила изо рта кончик карандаша, он шлёпнулся на раскрытую тетрадку и я взяла его вновь уже прямо за древко посередине, и мои зубы тут же вжались с обеих сторон в податливо-упругую плоть дерева… А он оставил меня в состоянии полупарения и на мгновенье исчез… Я прикрыла глаза и на обратной стороне век увидела космос… В меня позади входило орудие древнее, орудие непосредственного сотворения человека… Я сжала в руках края табуретки и обеими ногами уже ступила на твёрдую землю… Так было гораздо удобней играть бёдрами с этим суровым орудием, натянувшим меня на себя где-то там… Я поймала себя на слезах, обнаружив их голубые полосы на тетрадном листе, по которому чуть проскальзывало моё лицо… Оно ж «пёрло» ведь так, что одни лишь объятия его рук, крепкой хваткой на талии начинали потихоньку сводить меня с ума… А когда я без сил опустила голову мимо стола и случайно увидела его тёмные лохматые ноги на фоне белизны моих собственных, то тогда уже умышленно я наклонилась ещё сильней, пытаясь увидеть… Я увидела… Два красивых и мощных яйца, покрытых чёрными волосами, размеренно шлёпались по моей шёрстке… И вид этого столь явного мужского достоинства довёл меня до моей первой настоящей финальной точки… Я выгнулась и закричала как обезумевшая от любви самка оленя, рискуя перебудить полдома… Я сотрясалась и чуть приседала ему на всё торчащий и торчащий во мне член… Я чуть ли не вырывалась из его крепкой хватки… А он держал меня с какой-то просто невероятной спокойной силой и всё ебал, и ебал, и ебал…

– Леночка, а это и есть раком? – спросило утром меня моё наивно-возбуждающееся заново чудовище.

– Вовочка… – я поцеловала его в лобик и достала из-под подушки чуть не до утра бывший зажатым у меня в кулачке обломок карандаша, который я нещадно перегрызла в беспамятстве минувшей ночью. – Вовочка… (я посмотрела на него виновато) По-моему, это даже не «раком»… это уже просто каким-то «бобром»!..

Леночка и бабушка познакомились на Новый год. Когда мы с Леночкиной лёгкой руки придумывали, где нам хотелось бы оказаться в Новогоднюю ночь, я вспомнил, что надо бы бабулю зайти поздравить за день-два, как я делал обычно, если не забывал. На что Леночка и предложила пойти к бабушке прямо на Новый год, а мне эта мысль понравилась. Вспомнилось, как я оставался один раз совсем малышом у бабушки под Новый год, и как бабушка каждый раз приглашала, но всё не доводилось и не доводилось. Познакомились они настолько непосредственно, что я толком и не могу вспомнить сам момент знакомства. Помню только, что мы сидели уже за накрытым столом, было тепло, как в детстве, и была ёлка. Леночка и бабушка разговаривали о чём-то негромко, но увлечённо, а я сидел как в лёгком тумане и смотрел то на них, то на телевизор в его «Огонёк», то на качающиеся игрушки и орехи на ёлочке… Словно всё это было уже, было также хорошо и спокойно… И не совсем понятно, почему оно исчезало у меня куда-то, или то я у него исчезал…

А потом мы с Леночкой вместе или по очереди стали у бабули гостями куда более обычными относительно моих прошлых не столь частых, особенно последние год-два, визитов. Бабушка только тихо радовалась. С Леночкой они могли часами говорить о литературе, обеими любимой, или вообще о чём попало. Поэтому мы часто после уроков срывались к бабушке даже не заходя домой, если обнаруживали в своих сумках необходимый комплект учебников на завтра. И там для меня наступало некоторое облегчение в моей ставшей бесконечной учебной программе. Леночка с бабушкой внимания на меня почти не обращали, и я увлечённо грыз ручку, пребывая в блаженной прострации над какой-нибудь очередной научной темой, а то и вовсе старательно рисовал голую Леночку на внутренней стороне обложки своей тетрадки (во мне с некоторых пор просыпались определённо неординарные художественные способности). Иногда мы уходили к бабушке на целую неделю и это было таской отдельной. Ходить в школу из другого района, добираясь на траликах и автобусах поутру; отвисать вечера напролёт в тишине и покое бабушкиных комнат; многие дни не вспоминать о существовании родных стен – всё это напоминало небольшое пребывание на другой планете.

Наши занятия любовью с Леночкой у бабушки в гостях протекали с той же естественностью, что и у Леночки дома. Вообще что-то было в воздухе что ли, в самой атмосфере бабушкиного дома, что придавало лишь дополнительную уютную и хорошую окраску всему происходившему в нём. Наверное этим Леночка и бабушка были схожи даже больше, чем своей привязанностью к художественной литературе – они умели создавать и существом своим и самим существованием какое-то почти неуловимое тепло схожее с сиянием, которое согревало посильней всего мне известного. Жила бабушка в двухкомнатной «сталинке» с прикольно высокими потолками, которые напоминали то ли своды буддийского храма, то ли стены античных святилищ (тогда я не знал ничего подобного, но впечатление от этого не преуменьшалось). Мы с Леночкой приземлялись на ночь в одном из углов алькова второй комнаты, а бабушка обычно спала в своей первой комнате. Весь день же тусовки шли по комнатам без разграничений. Во второй комнате был большой стол для занятий, старомодный диванчик и древний шкаф, и две кровати в углах, и телевизор ещё был, с этажеркой, и с тумбочкой. Всё, кажется, ничего там больше не было, кроме нас. Мы любили друг друга с той же частотой, что и дома, в том же самом ключе. Леночка присаживалась на одну из кроватей, либо на диванчик, я заходил на посадку и через несколько минут мы отправлялись в совместное воздушное плавание. После каждого полёта остаётся чувство на глубине, по которому можно судить о состоянии и силе любви сопровождавшей всю навигацию и, в конечном итоге, являющейся основой жизни. От наших с Леночкой занятий любовью у бабушки в нас остались чувства исходящего нежностью мягкого света, что спокойным уютом окружал нас постоянно…

Само же присутствие бабушки нас не смущало, начиная с одного забавного эпизода. Как-то утром мы проснулись с Леночкой и обнаружили, что случайно остались неразлучными на целую ночь. Вечером накануне мне довелось всё-таки попотеть над упражнениями по математике, в «благодарность» за обнаруженный Леночкой мой рисунок на обложке, который схожестью с оригиналом уже рисковал быть опознанным в классе. Поэтому весь вечер я был «на голодном пайке» и ночью инсценировал заново «засыпание с пупиком», как мы периодически с Леночкой практиковали. Причём засыпание засыпанием и обернулось: вернувшись с ночного неба, прижавшись к Леночке, я позабыл всё на свете, в том числе и выйти из неё своим усталым путником, который мирно у неё в пещерке и задремал… А утром он проснулся, когда дом ещё спал… Не обнаружив никого в состоянии бодрствования, он осмотрелся по сторонам, сладко потянулся и встал… Первым делом он разбудил Леночку, и Леночка обнаружила себя в той же, собственно, ситуации, что и засыпала, с той лишь разницей, что за окном теперь было светлое утро… Когда проснулся я они уже оживлённо наслаждались тесным общением: мой член слезился о плотные створки, пещерка рыдала в ответ… Мы с Леночкой не поддержали их сентиментального настроения и рассмеялись в голос, прижавшись при этом покрепче друг к другу бёдрами, чтобы наши друзья не надумали, вдруг обидевшись, выскользнуть из интимных объятий… В это время к нам и зашла бабушка.

– Леночка, ты не видела мои очки? – бабушка рассеянно озиралась и, увидев нас ещё в постели, добавила: – Ой, а я думала, вы уже встали! Где ж я их дела?..

Бабушкин приход нас не очень смутил – валялись под одеялом мы при бабушке спокойно. Я только перестал толкаться в Леночку животом и положил пока свои губы ей на шею. Но тут Леночка осторожно приподняла мне поцелуем башку и, сдерживая рвущиеся смешинки, показала глазами. Я непроизвольно хихикнул: бабушка искала очки в очках! «Бабушка!», Леночка многозначительно поводила бровками. «Господи!», бабушка ухватила на лету эту азбуку Морзе – так очки бабушка искала не в первый раз, «Спасибо, Леночка! А я их уже десять минут ищу! А вы как – скоро вставать, смеялки?» Бабушка собралась уже было выйти. Но дело в том, что пока они там перемигивались-переговаривались у меня от Леночкиного смеха настал просто такой зуд под животом, что я, не удержавшись, потихоньку, как мне казалось, начал толкаться в Леночку попою. Попа меня и выдала. Бабушка приостановилась, улыбнувшись обернулась и, подойдя, приподняла край одеяла:

– Э, да вам тут рано смеяться! – у моей бабушки тоже всегда было всё нормально с чувством юмора.

Бабушка опустила одеяло и сказала, что завтрак готов, не задерживайтесь тут… Мы и не задержались. Только с этого случая мы и вовсе перестали закрывать дверь в бабушкину комнату в любое время суток.

И как-то сами собой наши с Леночкой отношения с бабушкой становились всё ближе и ближе. Мы играли сначала отделённые от бабушки лишь приоткрытыми занавесями дверного проёма, причём бабушка свободно могла войти, не стеснив нимало ни нас не себя. Потом же мы и вовсе стали безмятежно начинать наши игры в присутствии бабушки, которая только улыбалась иногда в случае несдержанно-бурных проявлений нами эмоций, что, впрочем, было не столь часто: даже сам секс в доме бабушки был напитан обворожительной лёгкой тишиной и мы вели себя относительно спокойно. Особенно Леночка, в пору, когда я ещё не умел доводить её до головокружительной вершины экстаза. Пока я, устроившись у неё между ног, ласково пыхтел и силился, забираясь на пик, Леночка вполне могла переброситься парой фраз с бабушкой по поводу увиденной в руках книги или кадра из телевизора. А один раз мы слишком уж необоснованно близко оказались возле бабушки, сидевшей за столом и смотревшей какое-то интересное кино про цирк и негра. Фиг его знает, как оно называлось, но нормальное кино и негр нормальный. А на гимнастку у меня встал. Поэтому мы слегка и поторопились – Леночка, как сидела на краю кровати с книжкой почти возле бабушки, так и осталась сидеть, только книжку отложила и помогла мне штаны спустить. Я настроился и ага. Только Леночка меня целует, а сама кино смотрит, потому что я тоже смотрел бы, если бы лицом к телеку – там же самый атас началось: негр собачку себе завёл какую-то, как Герасим, и клоуном стал. В общем, я тоже физию повернул и смотрю, процесс не заканчиваю, но понятное дело подзатянул его слегка, так как отвлёкся. И тут чувствую, а меня по попе ладошкой бабушка гладит – я аж вздыбился весь у Леночки внутри так, что она на меня обернулась с удивлением. Я же кино позабыл, и про негра с собачкою, уткнулся Леночке в левую грудку и выдаю на все сто, как заведённый. Леночка брови приподняла и заглянула за спину мне, потом лишь улыбнулась, а я уже хлестал вовсю в ней молочными струями. Так меня проняло – нету сил! И Леночку и бабушку расцеловал, как смешная та негра клоуном – даже штаны не успел подтянуть… Так своим носом мокрым внизу в них и тыкался, а им только смеяться… Хорошо, что кино было то как комедия – интересно было его досмотреть, и я тоже смеялся тогда…

Мы с тех пор так часто играли. Бабушка «помогала» нам, больше конечно мне, «страдальцу», как она один раз сказала. В бабушкиных ласковых руках я старался вовсю у Леночкиной пещерки. А бабушка потом ещё выдумала мне пальцем по попе водить, там – глубоко. Так я сразу в Леночку брызгался, как сумасшедший больной! До того нормально было… Один раз даже бабушка с Леночкой чмокнулись через меня, так я их рассмешил своей шальной скачкою… Бабушка пожала мне потом мокрый отросток и сказала: «Герой! Леночка даже запыхалась вся с тобой…»

И настолько со временем мы привыкли к бабушке, а бабушка к нам, что когда Леночка позвала меня, я спокойно вошёл на кухню в ванную и первый раз увидел бабушку голой…

В «сталинках», наверное, встречались чудеса и похлеще. Во всяком случае ванна, находящаяся на кухне, не самый вычурный нонсенс в народной архитектуре, перестраивавшей квартиры времён культа личности и отсутствия горячей воды. Леночка с бабушкой, когда нам случалось задерживаться с многодневным квартированием, купались вместе, закрывая за собой створки дверей кухни, а я обычно в подобный «банный день» купался вслед за ними. А тогда я выскочил в общий коридор покурить, пока бабушка купаются с Леночкой. И то ли по запаху дыма в общем коридоре (в который выходило окошко из кухни), то ли по наделанному мною в нашем уже коридоре шороху Леночка определила моё присутствие рядом и крикнула из-за дверей: «Вовочка-Вовочка, стой!» «Стою, не стреляй пока!», крикнул я через дверь обратно. «Вовочка, принеси полотенца, пожалуйста! Там, в шкафу». Я шмыгнул в комнату и, порывшись в шкафу, раздобыл пару махровых полотенец. «Принёс!», передал я громкий позывной на кухню и уточнил: «Положить под камень или замаскировать под деревом?» Глазами я уже нашёл и подходящую вешалку и полочку, на которые и собирался пристроить полотенца. «Эгей, поручик! Индейцы так не поступают!», услышал я явно взволнованный необходимостью выскакивать в прохладный наш коридор голос Леночки, «Вовочка, мы же голые туда выходить! Тащи сюда, будь другом!» Вняв разумным доводам и мольбам, я зашёл на кухню и повесил полотенца на дверку с обратной стороны. Леночка сидела в ванне с намыленной головой, а бабушка стояла рядом с ванной и тёрла ей спинку. На бабушке были только трусы и лифчик… Такое, конечно, можно увидеть на любом пляже, но всё равно мне и этого бы хватило вполне на то, чтобы лишний раз одолеть нынче вечером Леночку своим неотразимым достоинством. Бабушку я всё-таки ещё ни разу не видел без платья, она же на пляж с пацанами не бегала! Я лишь чуть задержал свой взгляд на оттягивающей книзу трусы бабушкиной попе перед тем как выйти и тут же заметил, что пойман: Леночка перехватила мой взгляд и улыбнулась мне из-под белой шапки шампуня, как-то нисколько не переживая, что он же щиплется!.. Я уже закрывал, было, дверь за собой, когда услышал голос Леночки: