Чтение онлайн

– Может, придешь расскажешь?

– Нет, Рене. Никуда я не пойду. От меня вон веревки прячут, штаны подвязать нечем, а ты говоришь, занятия... Бинты твои берегу,-многозначительно прибавил он, и Рене не на шутку перепугалась:

– Где они?! Отдай!.. С меня их спрашивают. Это партийное имущество.

– Потому и требуешь?.. Хитра ты. Ладно, отдам. Раз оно партийное,- и подал бинты, которые держал под матрасом.- Все. Теперь идите. Прием окончен,- и отвернулся к стене, не желая разговаривать с ними.

– Не стал говорить?
– отец стоял позади полуоткрытой двери и подслушивал.- Ему экзамены надо сдавать, в высшую школу поступать, а он ни с места. Только о веревке и говорит... Что делать? Хоть прочти все эти книги, ответа не получишь. Когда беда приходит, ум не выручает,- и махнул рукой, очерчивая мысленный круг своих несчастий.- Что это у вас в руках?!
– спросил он, увидев тряпичные бинты.- Где вы их взяли?

– Сам отдал. Под матрасом были,- и передала их ему.

– Это те бинты, которыми он так гордился!
– сокрушенно сказал профессор.- Как какими-то регалиями... Спасибо. Еще раз выручили: в прошлый раз дали, теперь отобрали...- И спросил чуть погодя, с признательностью: Вас Гегель интересует?

– Не столько интересует, сколько стал камнем преткновения.

Философ чуть-чуть оживился:

– Застрял в глотке? А Мишель верно сказал. У него ж голова варит. На меня нападает, но это, врачи говорят, от болезни... В Гегеле ничего особенного нет - сказано просто все не совсем понятно и вычурно. Немец - что с него взять? Хотите, ко мне приходите, я вам расскажу. Все равно дома сижу, не могу выйти. Врачи сказали, что дома нужен кто-нибудь сильный. Если не хотим, чтоб положили в больницу. Сильный!..
– Он пожал плечами, потом вернулся к прерванному разговору: он был педантом.- Или дам вам какую-нибудь книжицу с изложением гегельянства. Поискать надо. Зайдете как-нибудь: сейчас не до этого...- Он перевел взгляд на Люка: - А вы чем занимаетесь, молодой человек? Рене, я слышал, в лицее учится.

– А я так.- Люк растерялся.- Помогаю кому делать нечего. Что попросят.

– Нет своего дела в жизни?
– сочувственно спросил отец-философ.

– Нет. Умом не дорос,- сокрушенно сказал тот.

– И о чем же вас просят?

– Да разное. Кому что надо. Кому огород вскопать, кому на стреме постоять - пока он в окошко лезет...

Последнего не надо было говорить: Люк ляпнул наобум, не подумавши. Рене замерла от удивления. Профессор вначале не сообразил.

– На чем, вы говорите, постоять?

– На стреме. Пока другой подворовывает,- объяснял, к своему ужасу, Люк, погружаясь все глубже в вырытую им самим яму.

Теперь профессор понял. На лице его отразился не страх, но вполне понятное чувство самосохранения. Он поглядел на Люка, потом на Рене. Служанка пошла прочь: чтоб не компрометировать себя опасным соседством.

– Что ж?
– сказал Морен-старший.- Всякое занятие если не почетно, то естественно и оправдывает себя фактом своего существования. Так что продолжайте, молодой человек, в том же духе...- Но глазами дал понять Рене, что она зря привела в его квартиру профессионального взломщика и что все приглашения отменяются. А Мишель за дверью бешено захохотал, и это было единственное светлое пятно за весь грустный вечер...

Ребята вышли на бульвар.

– Зачем сказал?!
– сокрушался Люк.- Везде молчу, а здесь как прорвало!.. Один раз ведь всего постоял - просили очень и на тебе!..- И сам же ответил: - Потому что он такой грамотный и начитанный. С бородкой. Одно слово - ученый. Не мог соврать ему, удержаться... Я ведь и на рынке грузчиком подрабатываю - мог это сказать... Теперь на порог меня не пустите?

– Почему?

– Испугаетесь: возьму что?

– Да что ты, Люк? Что у нас взять можно?

Рене хоть и была обескуражена его признаниями, но не думала менять к нему отношения. У той черты, которая разделяет людей на две неравные группы и называется собственностью, она стояла по одну сторону с Люком - хотя ей и в голову бы никогда не пришло взять что-нибудь чужое. Он понял это или что-то этому близкое.

– Да если б и было. Скорее свое отдам, чем у тебя возьму. Надо и правда кончать с этим. Я ведь не один раз на стреме стоял, но от доброты все. Ей-богу! Просят - как отказать?.. Но гляжу, всех не осчастливишь, надо и о себе подумать...- и замкнулся, погрустнел, отгородился от нее в своих тяжких раздумьях...

– Я же говорил, не придет!
– сказал Алекс, едва услыхал о результатах их визита.- Прикинулся меланхоликом, а на деле мы ему до лампочки. Придет он Гегеля излагать, жди! А я уже сам кое в чем разобрался.

– Да он, оказывается, темнила - Гегель твой, и ничего больше,- сказал, с необычным для него холодком, Люк.- А ты над ним надрываешься.

После того, как они посетили Сорбонну и Люк воочию, в лицах, увидел то, к чему стремился Алекс, и, главное, после того, как он выдал себя и отособился от товарищей, Люк стал относиться ко всему иначе...

15

Через некоторое время к Дуке пришла бумага из Политбюро, и он вызвал к себе Рене, чтоб сообщить ей содержание документа, разделить с ней ответственность за общее отставание и наметить пути к преодолению кризиса -так именовалось в присланной бумаге положение дел во Французской компартии. Эта очистительная волна поднялась в Коминтерне, покатилась на запад, разнеслась по городам и весям Франции и спустилась в низовые организации. В разных уголках страны поэтому одновременно произносились и звенели медью похожие одна на другую фразы и скользкие обороты речи.

– Садись, слушай. Оказывается, мы с тобой ничего не делаем. Хотя от конгресса еще не успели очухаться...- Он был несогласен с письмом, но не мог выразить свои чувства в открытую: составители документа были недовольны как раз тем, что события в Клиши не переросли в общее восстание.

Кроме него в кабинете сидели больной Барбю, который проводил в комитете большую часть времени, и Ив - тот самый, которого Рене знала по Стену. Этот в течение последнего года поднялся по партийной лестнице, стал оплачиваемым функционером и отвечал за что-то в Федерации Центра Франции. Он-то и привез послание, которое не могли доверить почте. За год Ив набрался важности даже принарядился с присущей ему деловитой скромностью - но сохранил нетронутыми все прежние мстительные чувства.

– Рене? Здравствуй. Ты все такая же юная?
– И без всякого перехода и видимой связи напал на Жана: - А отчима твоего снимать надо. Можешь передать ему это. Он всю работу развалил. За год ни одного митинга. Собрания ячейки и те не протоколировались. Я знал, что все это кончится у него чистейшей воды оппортунизмом...

Жан и правда поотстал от партийной работы и если ходил на общие собрания, то лишь по старой памяти и чтобы убить время, которое проводил теперь не столько в задней кладовке кафе, сколько в переполненном общем зале. Хозяин кафе подсчитывал удвоившийся доход: такой оппортунизм его вполне устраивал и даже радовал.

Новым в Иве было иное отношение к Дорио: он отпал от него, или, как тогда говорили, дистанцировался:

– Ты все возле Дорио околачиваешься? Он говорит, что комсомол должен действовать самостоятельно, что в нем больше сил и динамичности. Но это не так, наверно? А, Рене?..- и заулыбался в интригующем ожидании.

– Ничего общего у нее с ним нет,- проворчал Дуке, чувствуя подкоп и под себя тоже.- Давно рассорились.

– Из-за чего?
– поинтересовался тот, но Дуке, не желая поощрять излишнее любопытство, приступил к делу, начал читать присланный документ: