Чтение онлайн

– Барбю с самого начала это говорил.

– Значит, прав был твой Барбю - как в воду глядел. Печатай листки свои, а я дыру в потолке разделаю. Чтоб не по одной, а охапками бросать. Завтра ночью приду, когда никого не будет...- и они вернулись к товарищам.

Алекс жалел, что не пошел с ними.

– Не трудно было?
– После этого восхождения он стал испытывать к Рене большее уважение, чем после нескольких месяцев занятий философией, и, услышав утвердительный ответ, обещал: - В следующий раз тоже полезу...

– Ты хоть внутри был,- позавидовал Бернар.- А я ни внутри, ни снаружи... Что там?

– Кино - лучше не бывает,- сказал Люк.

– А все-таки?
– настаивал Алекс, но сколько ни просил, Люк все отмалчивался: и так наговорил больше, чем следовало...

Листовки печатали долго и с большими затруднениями. Учитывая профессию Алекса, естественно, обратились к нему, но он по здравом размышлении посчитал, что и без того сильно скомпрометировал себя, согласившись полезть на крышу, и не спешил связывать себя новыми обязательствами - а если говорить начистоту, боялся.

– По бумаге можно определить, из какой типографии вышла. И потом - там работают круглые сутки: когда этим заниматься?

– Но не каждый же день?

– Вот я и говорю, не каждый,- против логики спорил он.- А вдруг не успеем до окончания? Там работы, между прочим, на несколько часов. А то и больше...- И добавлял с наигранной важностью: - Если никто не помешает...

Через три дня он пришел с окончательным отказом.

– Нет, нельзя. Мне один сказал, он в этом разбирается: по шрифту ничего не стоит на типографию выйти. И не думай, говорит - это дело опасное.- И сказал для спасения лица: - В чужой типографии - другое дело, там я это вам быстро спроворю...

Рене не стала спорить - пошла к Дорио, к которому, несмотря на размолвку, обращалась в трудные минуты. Дорио был настроен к ней дружелюбно. Он запомнил ее отказ, но зла на нее не держал.

– Замышляешь что-нибудь? Опять Париж потрясешь? Что печатать хочешь?

– Да вот.- Рене рассказала ему о своих трудностях и подала текст, написанный ее рукою. Он прочел, подытожил:

– "Долой!" и "Да здравствует!"

– Да. Примерно в одной пропорции.- Дорио невольно улыбнулся.- А с чистой стороны нарисуем что-нибудь.

– Опять дулю?

– Нет, на этот раз серп и молот.

– Одно другого стоит. Ладно, бери мою типографию. Хотя и на нее могут выйти. В России говорят, семь бед - один ответ.- Последнее он произнес на ломаном русском.- Не знаешь, что это такое?

– Нет.

– Это они всю жизнь грехи копят, чтоб потом за все сразу ответить. Типографам платить придется. Такие уж законники - я говорил тебе, кажется.

– У меня свой есть.

– Смотри, какая богатая. Можно будет потом им воспользоваться?

– Не думаю. На раз его хватит, но не больше. Однократного пользования.-И Дорио снова засмеялся и подписал ей листовку для типографии...

Рене боялась, что закрытие выставки в последний момент отложат или проведут раньше срока, но чиновничество Франции - народ до педантизма пунктуальный. Прощание с выставкой было торжественно и трогательно. Экспонаты были свернуты и упакованы, освободившееся пространство заставлено стульями. Высокопоставленные чины и просто большие люди в нарядных мундирах и фраках сидели стройными рядами и со смешанным чувством взирали на уезжающих девушек. Те стояли, как в хоре, за устроителями выставки, молча подсчитывали барыши и смущенно потупляли взоры перед недавними ухажерами. Стеснительность их выглядела, в глазах тех, запоздалой и не лишенной корысти: из тех, что появляются после грехопадения, а не до него, но стыдливость, ранняя ли, поздняя, неизменно украшает женщин, предупреждает скандалы и способствует публичной нравственности. На высоте этого общего порыва, среди прочувствованной прощальной речи ведущего, вдруг погасла люстра и сверху, из темноты, полетело что-то белое, а когда через короткое время включили свет, все вокруг оказалось усыпанным белыми листками величиной с тетрадочные: листовки падали с большой высоты и разлетелись по всему залу. На них было что-то написано: вчитываться в текст было недосуг и некому, но пролетарская эмблема, кукиш в виде серпа и молота, красовавшаяся на обратной стороне памфлета, была понятна и без чтения и оскорбительна в своей фиговой простоте и обнаженности.

– Мерзавцы!
– воскликнул высокий чин в мундире; он был порядочнее прочих, не участвовал в прощальной выпивке и как человек с чистой совестью был более других склонен к патетике.- Как они умудрились?!
– и суеверно огляделся по сторонам, в поисках дыры, из которой высыпался дар Пандоры: Жиль, как бог из машины, распоряжавшийся сверху, предусмотрительно закрыл воронку, едва кончил ею пользоваться. Хаос внизу только начинался, а они успели уже выйти из соседнего дома и стали напротив, с удовольствием наблюдая за происходящим. Затеялась настоящая буча. Приехали машины с полицейскими, журналисты (помимо тех, что были в зале) и зачем-то - пожарные и бригада медиков.

– Атас по полной программе. Теперь валим отсюда,- сказал Люк, насмотревшись на дело рук своих.- Вы помалкивайте,- посоветовал он Алексу и Бернару: самым ненадежным членам их компании.- Ничего не видели и не знаете. А то загребут - мало не покажется. За такую катавасию. Они сейчас кругами пойдут - будут хватать правого и виноватого. Чтоб перед начальством отчитаться,- и, не дожидаясь исполнения собственных пророчеств, исчез, растворился в собственной тени, бесследно смешался с подоспевшими зеваками, плотным кольцом окружившими нежданное зрелище.

– Завтра приходи!
– прокричала вслед Люку Рене. Она была в восторге и заранее праздновала победу.- Что-нибудь еще придумаем!..

– Тише ты!
– испугался Жиль.- Я тоже пойду, пожалуй. Нечего радоваться. Так-то и гребут нашего брата.

– А мы остаемся,- сказала Рене.- На нас не подумают.

– Хорошо устроилась,- сказал Жиль.- На меня почему-то всегда бочку катят. Люк у вас хороший парень. Жаль не из вашей лавочки...- и ушел не оглядываясь...

А Люк пришел к Рене на следующий день - но не для того, чтоб продолжить антиколониальную деятельность, а чтоб навсегда с ней расстаться: он воздал Рене должное и решил сняться с якоря.

– В общем, прощай, как говорится, и не поминай лихом.

– Почему я должна тебя лихом поминать?

– Да мало ли что? Вдруг не так что... Посмотрел я вас, увидал кой-что интересно, но хватит. Из-за тебя только и пришел - попрощаться.

– Жаль. Опять так: ты все придумал, а слава мне достанется.

– Какая слава?
– он глянул непонятливо.- Кому она нужна? С ней, пожалуй, загремишь так, что ввек не рассчитаешься. Серьезно! Посчитай убытки и прибытки. Сколько мы тут времени угрохали? И что с того? Да ничего. Нет, с этим кончать надо. Хорошенького понемножку. Пока не поздно.

– Это ты про меня? Я все к себе применяю.

– Не знаю,- протянул он с сомнением.- Про себя, скорее. Ты, может, и пролетишь.

– Почему?

– Не знаю. Может, ты какая заговоренная. Ладно. Давай лапу,- и после дружеского рукопожатия быстро пошел прочь, а широкое мосластое лицо его выразило напоследок целый набор чувств: самых неопределенных, мимолетных и противоречивых.

16

История эта наделала шума и попала в газеты. Больше всего полицию бесило, а партию радовало полное отсутствие следов и неуловимость исполнителей. Партийное руководство было полно энтузиазма и требовало подробностей и знакомства с ее автором. Дуке известил Рене, что ее хочет видеть сам Кашен, и дал телефон для связи. Он был настроен ворчливо.