Чтение онлайн

– Спрашивали, а я ответить ничего не мог. Барбю сказал, что свет потушили, а это, оказывается, и в газетах есть. Иди сама рассказывай. Я вот отдуваться за всех должен. Народный банк лопнул - того гляди, "Юманите" прикроют: они в долг жили. Деньги надо доставать - четыре миллиона.

– Мы - четыре миллиона?!

– На всю страну - четыре, но где их взять? Хоть всю страну обложи... Предлагают раздавать газету бесплатно, а за это просить у людей помощи. Думают, так больше заплатят. Милостыню просить умеешь?

– Не пробовала.

– Вот и я тоже. Возьми для пробы десяток экземпляров. Они для этого тройной тираж напечатали. В новые долги, небось, влезли...

На бумажке с телефоном значилось имя Марсель. Рене позвонила - подошла дочь Кашена. Голос ее по телефону был звонок, переливчат, богат красками и оттенками, но сохранял основную, как бы заданную и неизменную тональность, напоминая этим хорошо поставленный голос отца, известного оратора, зажигавшего пламенными речами митинги и манифестации. Марсель предложила встречу и выбрала для нее местом музей Лувра.

– Вы ведь любите импрессионистов?
– спросила она и, не дожидаясь ответа, воскликнула: - Мы в семье их обожаем! Мне нужно ходить к ним на свидания хотя бы раз в месяц! Я смотрю одну-две картины в день, не больше. Завтра день "Кувшинок" Моне. Это грандиозно!
– и повесила трубку, не слушая, что скажет ей Рене, а та лишь вздохнула с облегчением: она была в Лувре всего раз и ей не очень хотелось в этом признаваться...

Марсель была старше ее на три года: ей было девятнадцать. Это была высокая светловолосая и светлоокая девушка-бретонка, глядевшая с симпатией и дружеской взыскательностью разом: и здесь чувствовался отец, который был когда-то учителем. Они присели во внутреннем дворике музея.

– Прежде всего передаю тебе поздравления отца и его товарищей по "Юманите". Они в восторге от твоей затеи. Все газеты о ней сообщили. Никто не знает, кто за этим стоит, но все догадываются, что наши. Отец утром за кофе сказал: ты спроси у нее, как это можно в закрытом пространстве листовки раскидать. Не для газеты, естественно, спроси, а для последующего использования. Я много, говорит, этим занимался, но у меня такое не выходило. Впрочем, говорит, выключить свет - это не она придумала, это старый трюк, а все остальное - ее изобретение...- и умолкла в ожидании ответа.

– Через потолок,- только и сказала Рене, не грешившая многословием.

– Как - через потолок?
– удивилась Марсель.

– Через дыру в нем.

– Но ведь надо ее еще сделать?
– не поняла та.- И как на этот потолок залезть? Со стороны зала?

– С крыши, конечно... Помогли,- совсем уже лаконично сказала Рене, и Марсель, не получив разъяснений, решила не затягивать официальной части знакомства и поспешила на встречу с "Кувшинками".- Странно,- сказала она только, поднимаясь.- Ты говоришь это как нечто естественное и очевидное, а не производишь впечатление человека, который каждый день лазает по крышам...

В Лувре она рассыпалась в похвалах Клоду Моне. Вела она себя как заправский экскурсовод: чувствовалось, что все, что она говорила, было ею продумано и выстрадано.

– Посмотри на эти кувшинки! Их цвет сводит меня с ума! Эта гамма - от сиреневого к фиолетовому! В ней есть что-то электрическое! После таких посещений я, прежде чем заснуть, восстанавливаю все до мельчайших подробностей и засыпаю с ощущением чего-то изумительно прекрасного! Но самое интересное - это то, что смотреть надо в разное время дня и обязательно с разных углов зрения: всякий раз при новом освещении и в новом ракурсе они предстают иными, будто с ними что-то происходит и они каким-то образом оживают и меняются! Вот стань здесь... Потом тут... Видишь разницу?

– Вижу.- Рене не могла устоять перед ее напором: она никогда в жизни не подвергалась столь жесткой обработке.

– Можно немного подождать: когда солнце уйдет на другую сторону, пойти прогуляться и вернуться. Увидишь, все переменится!

Рене захотелось посмотреть другие залы: ей показалось, что платить полный билет, чтоб посмотреть одну картину, дороговато, но Марсель была настроена решительно против.

– Не надо! Оставь впечатление нетронутым. Пойдем посидим лучше в парке, представим ее себе мысленно. Успеешь посмотреть остальные.

– В Лувре десять тысяч картин,- кисло заметила Рене: успела прочесть это в путеводителе.

– А у нас десять тысяч дней впереди, чтоб все это пересмотреть. Куда торопиться?

– Этот "Завтрак на траве" тоже Моне?
– Рене заглянула все же в соседний зал.

– Это Мане! Ты что, не знаешь, что есть Моне и Мане?..- Рене, к ее стыду, не знала.- Беру над тобой шефство! Этого не знать нельзя. Даже тем, кто умеет так хорошо лазать по крышам. Пойдем посидим, вспомним, что сегодня видели. Что ты запомнила от "Кувшинок"?

– Да все,- сказала Рене.- Могу и нарисовать...- И к удивлению новой знакомой, начертила на листке бумаги довольно точный общий план картины и даже ее подробности.

– Это интересно,- сказала Марсель.- Это я с собой возьму. У тебя несомненные способности. Мне, чтоб добиться того же, нужно час перед картиной выхаживать. И потом к ней возвращаться - да еще ошибусь, хотя все, кажется, наизусть выучила... А что за газеты у тебя?

– "Юманите". Надо распространить. Думала в Лувре это сделать, но было не с руки как-то.

– Это из-за банкротства? Они здорово сели в лужу. Отец тут ни при чем, на него, как всегда, все вешают. Товарищи в банке увлеклись, а Тардье подловил их, воспользовался их промахами... В Лувре не продавай,-отсоветовала она,- могут придраться. Нельзя торговать без разрешения.

– Я знаю. Раздаем бесплатно. В расчете, что подадут на бедность.

– Все равно. Доказывай потом.- И не выразив желания хоть чем-то помочь в распространении горящего отцовского номера, заключила: - Ладно, разойдемся. Позвони через пару дней. Я расскажу отцу о нашей встрече.- И они расстались.

Спустя два дня Рене позвонила. Марсель была по-прежнему благожелательна и приветлива:

– Я говорила о тебе с отцом. Ему очень про крышу понравилось. И рисунок приятно удивил - нам, говорит, нужны люди с хорошей памятью. Ты можешь завтра прийти? У него вечером небольшой прием в газете. Не бойся: ничего особенного и официального. Будет один художник - и ты вот. Про тебя скажут, что ты секретарь комсомола девятого района, но этого достаточно: те, кому надо, будут знать все остальное. Так что будешь гвоздем вечера. Договорились?