Чтение онлайн

Рене оробела, но согласилась. Гвоздь так гвоздь - отступать было некуда.

Приемная директора "Юманите" была просторна и состояла из большого вестибюля и собственно кабинета, где места было меньше: хватало лишь для разговора с глазу на глаз. Когда Рене пришла, второй приглашенный, художник, находился в исповедальне, а в прихожей сидели гости, которых Марсель обносила чаем. Тут были два молодых журналиста: один, Серж, из "Юманите", второй, Ориоль, из "Досужего парижанина" - газеты новой и "аполитичной", как он сам выразился, на что Серж возразил, что аполитичных газет и даже журналистов не бывает, а есть только наемные писаки разной степени ангажированности: они, видно, скрыто враждовали между собою.

– Это ты напрасно,- сказал Ориоль.- У меня главный редактор режет всякую статью с моралью. Дай мне, говорит, чистый бифштекс без специй и без зелени. Факты без идейной нагрузки. он ее, при надобности, сам вставит.

– Вот видишь!
– ввернул Серж.

– Но не добавляет же?

– Это тебе только кажется. Так называемый объективизм - тоже политика! Вот мы какие - выше всего этого! И вы, читатели, будьте такими: стойте над схваткой. А в это время ваши господа будут делить и грабить народное достояние.- Он оборотился к Рене, севшей рядом, за поддержкой, но не воспользовался ею.- Факты тоже по-разному писать можно.

– Фу!
– сказал Ориоль.- Ты говоришь, как пишешь.

– Этим и живем. Переходишь на личности? А что ты еще можешь? Против правды?..- Ориоль мог многое (судя по его виду), но воздержался от пререканий и поднял, вместо этого, глаза на Марсель, стоявшую возле них с подносом,- в ожидании окончания спора. Рене показалось, что молодые люди воюют не столько из-за отвлеченных принципов, сколько из-за ясных глаз хозяйки.

– Марсель вот чаем меня угощает. Наравне с товарищем по партии. Вы тоже стоите над схваткой?
– заигрывая, спросил Ориоль: он любил женщин и всегда присоединялся к их непредвзятому мнению. Марсель хоть и была строга и взыскательна, как ее отец-учитель, но мужское внимание любила:

– Мы просто поим чаем всех, кто к нам приходит. Как всякая газета,-лукаво улыбнулась она. Серж поморщился, а Огюст оценил дипломатичную осторожность ответа и зааплодировал ей. Марсель поблагодарила его взглядом и оборотилась к Рене. У Марсель все шло своим чередом, она ничего не упускала из виду.

– Давайте я вам лучше Рене представлю. Она секретарь Коммунистической молодежи девятого округа и, между прочим, причастна к инциденту на колониальной выставке.

– Вот это интересно!
– Ориоль, забыв флирт, повернулся к героине вечера.- Где ж вы раньше-то были? Это был бы материал на всю полосу.

– Да потому и не была,- сказала Марсель,- что на всю полосу... Она и сейчас ничего не скажет.- Общие взгляды обратились на Рене, а та подтвердила это, сказав:

– Ничего особенного. Самое трудное было нарисовать серп и молот.

Все засмеялись: решили, что она шутит. Рене же говорила правду: на рабоче-крестьянскую эмблему ушли две ночи работы.

– Но как вы их все-таки раскидали?
– Ориоль кроме того, что был повесой, был еще и журналист до мозга костей - чтобы не сказать глубже.- Там тысячу листовок насчитали.

– Девятьсот восемьдесят.

– Простите за неточность. Их ведь разбросать нужно? По всему залу?

– Через дырку,- сказала Рене.- А детали ни к чему.

– Из дырки статьи не слепишь.

– Это ваши проблемы,- сказала она.- А у меня свои.- И Серж согласно и с размаху мотнул головой: знай, мол, наших.

– Не хочешь, чтоб твое имя попало в газеты?
– Огюст перешел на "ты".

– Меньше всего на свете.

– Да. С такими нам всего труднее. С теми, кто боится гласности.- Ориоль оценивающе поглядел на нее и вернулся к Марсель.- Серьезная у вас подруга.

– А вы думали, тут одни ветреные кокетки?

– Не кокетки, но все-таки...

– Никаких но!
– прервала его Марсель.- Мы такие же бойцы, как и вы, и ни в чем вам не уступаем. Пофлиртовать, конечно, любим, но это только для виду!- Ориоль поглядел на нее с шутливым недоумением.- Что-то художника нашего нет. Заговорился с отцом. Он ученик Матисса,- поведала она всем и Рене в особенности.- Мы летом часто с ними встречаемся: у тети дом в Антибах, а там по побережью в каждом углу по импрессионисту. Матисса мы с тобой в следующий раз пойдем смотреть,- пообещала она, возобновляя над Рене шефство.- Он свои полотна продавал за бутылку вина и за кусок бифштекса, а теперь они стоят тысячи...

Из кабинета Кашена, как на звон денег, вышел художник, за ним хозяин.

– Засиделись без нас?
– весело спросил Кашен молодых.- А мы старые времена вспоминали. Что еще старикам делать?..

Ему было около шестидесяти, и он раньше срока отправлял себя в старцы. Его, правда, старили большие висячие усы и седая шевелюра, но глаза были живые, бойкие и любопытные, движения быстрые и расчетливые, а выражение лица лукавое и проказливое: шутовская маска, надетая им на этот вечер. Он сразу разыскал взглядом Рене, но не подал виду - до поры до времени. Дочь его упрямо стояла на своем:

– Я говорю, отец, что картины Матисса стоили раньше дешевле холста, на котором написаны, а теперь к ним не подступишься. Продавал их за обеды! Если с вином только!

– Это точно,- отозвался отец: видно, разговор этот происходил у них на людях неоднократно.- У нас Матисса нет, но другие есть, хотя ничто не куплено. Все подарено - тоже за обед с хорошей бутылкой! Ты менял так свои картины, Фернан?
– спросил он ученика Матисса.

– А как же?
– охотно откликнулся тот.- Только мой мясник не любил живописи.

– Как это? Все французские мясники ее обожают. Если верить художникам.

– Если бы!..- и Фернан пустился в дорогие его сердцу воспоминания тоже не раз им повторенные. Это был высокий, лет шестидесяти, человек последней творческой молодости - в характерной черной робе с бантом вместо галстука: так одевались анархисты и вольные художники. Разница между теми и другими была в величине банта: у художников (и у Фернана) он был огромным, вполовину грудной клетки, у анархистов меньше: чтоб не мешал кидать бомбы.

– Все дело в том,- рассказывал он сейчас,- что у мясников разные манеры с утра и с вечера. Утром он в хорошем расположении: что хочешь тебе отдаст, котлету от своей ноги отрежет - надо только встать пораньше, пока его супруга глаз не продрала, потому что у этих созданий настроение прямо противоположное мужьему - что с утра, что с вечера...

– Надеюсь, это не ко всем женщинам относится?
– вынуждена была спросить Марсель, которая, хотя и получала удовольствие от рассказа, должна была всем напомнить, что она убежденная феминистка.