Чтение онлайн

– Ей нужно знать. У нее отец - видная фигура.

– Которую вы хотите сместить?

Он заупрямился:

– Хотим. Когда сместим, тогда все будет иначе. А пока так... Не хочешь заняться любовью?

– Нет. Я сегодня уйду.

– Куда?

– Домой - куда же? Там, наверно, меня хватились.

– Может, все-таки останешься? Мы же хорошо эту неделю жили? Как муж с женою - только что не спали вместе.

– В этом-то и было самое лучшее.

Он не стал спорить: в нем все-таки жило какое-то скрытое от всех благородство.

– До следующей болезни, значит?

– Значит, до следующей болезни. Или другого несчастья.

– Хорошие перспективы,- сказал он.- Грустней и короче романа я не видывал.- Она улыбнулась, и они расстались.

После этого Шая вызвал ее обсудить кой-какие события. Кроме него в комнате на одной из запасных, сугубо секретных явок сидел Филип, что означало, что разговор предстоит серьезный. Филип был представитель Жака, который сам на людях не показывался - это было бы слишком опасно: его характерный профиль знали многие.

– Как себя чувствуешь?
– до Шаи дошли известия о ее болезни.

– Ничего. Все прошло. А что случилось? Англичане подвели?
– В последней посылке были материалы и с другого берега.

– Да нет. Тут другая история, чисто французская...

Он был необычно вежлив и похож на Блюма, на мудрствующего профессора. Говорить ему было неловко, он преодолевал внутреннее сопротивление. Филипу хотелось говорить еще меньше: при первых словах Шаи он вдвинулся глубже в кресло и поглядывал оттуда со скучающим, сторонним видом.

– Какие у тебя отношения с Огюстом?
– отставляя в сторону приличия и профессорские манеры, вдруг напрямик спросил Шая - и поперхнулся собственной наглостью. Рене вспыхнула:

– Это имеет какое-нибудь отношение к делу?

– К нашим делам нет. Но тут, понимаешь, кое-что произошло. Его разобрали на партийной комиссии и разжаловали. Не утвердили испытательный срок и не вернули в Федерацию. Он под сомнением. Надо, конечно, чтоб это утвердили в Секретариате, но так оно и будет... Потому что против него и группы в целом выдвинуты серьезные обвинения...

– Когда это было?

– На прошлой неделе.

– Я не знала этого... И поэтому вы спрашиваете, в каких я с ним отношениях?..- Шая развел руками, а Филип неудобно повернулся в кресле и застыл в напряжении.- Жила у него неделю - что еще?

– Ты больная к нему приехала?
– помог ей Шая.

– И это известно... Откуда?

– Да болтают. Они же языка за зубами держать не могут.

– Болела. После Дьеппа, где опять не могла найти гостиницу.

– Почему к нам не пришла?
– тихо укорил он ее.

– Куда?! Как бы я нашла тебя, Шая? Я с ног валилась. Приехала к своему связному. За что вообще я должна отчитываться?

Филип резко встал и вышел в соседнюю комнату, дав еле заметный знак своему товарищу, чтоб прекратил дознание.

– За меня, наверно,- сказал Шая.- За то, что не обеспечил тебе явки и не дал адреса на крайний случай... Теперь терзаться буду. Я ведь тебя больше люблю, чем ты думаешь... Не хочешь, значит, рассказать о них?

– Нет,- отрезала она.- Я нанималась работать против капиталистов и в пользу первого рабочего государства, а не против своих товарищей.

Он покачал головой, поглядел с нетерпеливым осуждением.

– Будем считать, что ты ничего не говорила... С ними плохо, Рене. Дело, конечно, не в Огюсте, а в Барбе. Они собрали материал на симпатизирующих нам моряков и решили им воспользоваться. Понесли его в Коминтерн - там им сказали, что этими вопросами занимается Разведупр Красной Армии, а они заявили, что к ним там отнеслись не по-товарищески: в приказном тоне, видите ли, разговаривали. Может, кто-то и получил там нагоняй: чтоб был впредь полюбезнее, но нам прислали четкое распоряжение, чтоб мы от них отделались: они становятся опасны. Если будут еще кому-нибудь предлагать свой товар. Французы же любят поторговаться...

Она пропустила мимо ушей поклеп на свою нацию.

– Что значит - отделаться?

– Успокойся - ничего страшного. Отправят работать по профессии. Но для них это хуже каторги. Это не мы с тобой, кто рискует каждую минуту.

– Дорио тоже с ними?

– Господи! Ты и Дорио знаешь! Собрала всех в одну кучу? Этот-то как раз в последний момент устранился, но ты сторонись его больше всех, держись от него подальше. Та еще птица! Значит, я пишу - с тебя все подозрения сняты, и вообще ты золото, а не работник.

– Это и писать нужно?
– удивилась она.

– А ты как думала? Все в этой жизни должно быть занесено на бумагу и изображено в виде буковок - никак вы эти прописные истины не поймете,- и залучился в прежней, сияющей, чуть-чуть маслянистой улыбке, которая настолько выделяла его среди прочих, что было совершенно непонятно, как его до сих пор не поймали сыщики...

С Огюстом она встретилась еще раз. Он сам вызвал ее в Марсель, куда его, как он писал, сослали на галеры - на небольшой сухогруз, совершающий каботажные рейсы вдоль берега Франции. Устроили его туда по знакомству его прежние морские товарищи - может быть, из того списка, который стал теперь яблоком раздора и гулял по столам заговорщиков. Центр, словно в издевку, поздравил его с этим устройством, сообщил, что продолжает считать его своим боевым товарищем, и поручил следить за береговой линией: отмечать свершающиеся в ней перемены.

Письмо от него привез его брат Роберт. Звали его так, потому что он вел торговые дела в Южной Америке и там его имя в английском переложении звучало солиднее и убедительнее. Он пока что был коммивояжером, но мечтал о собственном деле. Он приехал к ней из Марселя: съездил к Огюсту и захотел поговорить о нем; судьба брата его волновала - особенно теперь, когда он был на другом конце земного шара и не мог ни помочь ему, ни как-то повлиять на его положение. Не будь этого разговора, она, может быть, и не поехала к Огюсту, потому что была на него сердита, но Роберт растрогал ее своей братней заботливостью.

– Я был у него только что - он мне про вас рассказывал,- сообщил он, как бы невзначай посматривая на Рене и прощупывая ее взглядом.- Он просил, чтоб вы приехали к нему и взяли кой-какие письма, которых он не мог мне доверить... Что за странную жизнь вы ведете?
– и снова ненароком глянул на нее, сверяя свои впечатления с рассказом о ней Огюста.- Вы, правда, еще молоды, а ему сорок три - ему скоро на пенсию идти по морским правилам, а он всего-навсего мичман. Что это за пенсия будет, мичманская? Я про такую даже не слышал. Съездите к нему, пожалуйста. Я еще и денег ему недодал: сказал, что нет, а на самом деле пожадничал. Вы же знаете, мы, французы, народ прижимистый. Я хорошее дело с аргентинской бараниной провернул,- грустно похвастался он.- Перспективный рынок - хочу им заняться,- и подал ей деньги, свернутые в рулончик.- Извините - в таком виде, походном. Нам приходится верхом ездить: засовываем в сумки - привыкли.- Лицо его было не по-здешнему загорелым и обветренным.- Не хотите к нам? Здесь скучно - по сравнению с нашими просторами. Тут все замызгано, заезжено - поэтому, наверно, и беситесь: развернуться негде. Я ему то же самое сказал, а он мне: я здесь останусь, докажу им свою правоту. А мне кажется, он работать не хочет - вот в чем беда... Поедете? У вас с ним вроде любовь была? Короткая?