Чтение онлайн

– Я это тогда уже понял. Но что надо все-таки? Так бы не позвонила.

– Пусть Огюст позвонит по телефону, который знает, и скажет, что я в новом пансионе,- и продиктовала ему адрес и телефон нового жилища.- Пусть только звонит не из дома. Он это знает.

– Это серьезно?

– Ничего серьезного, Робер. Пустяки, ничего больше. Но на всякий случай - пусть позвонит. Когда едете?

– Завтра.

– Хорошо, что успела.

– Связаться через нас?

– Нет, с тобой попрощаться,- и положила трубку раньше времени: веселость ее вдруг сменилась грустью...

Мария позвонила на следующий день и предложила встретиться на улице. Вопреки ожиданиям она не стала выговаривать ей за переезд: только выслушала и виновато покаялась:

– Надо было самой внутрь зайти. Я с хозяйкой в бюро найма познакомилась. Показалась мне приличной. И про соседей твоих будущих спросила - говорит, пенсионеры. Ну, думаю: то, что надо.

– Туда вам не надо было идти. Опасно.

– Да конечно!
– с досадой сказала та и посмотрела испытующе: - А почему через Париж звонила?

– Потому что мне сказали, что пользоваться вашим телефоном следует только в крайних случаях.

– Можно было и позвонить. В центре тревога поднялась: непредусмотренные контакты... Да ладно. Все, говорят, хорошо, что хорошо кончается. У вас есть такая поговорка?

– Она, наверно, на всех языках есть.

– Можешь процитировать?

– На трех языках, наверно.

– И на всех так же хорошо, как на немецком?

– По-немецки я, оказывается, говорю неважно. Угадывают чужую.

– Никто не говорит на языке чужой страны так, чтобы этого не почувствовали местные. Я здесь уже столько лет и прежде немецкий знала, а до сих пор за немку из Силезии прохожу - польского происхождения. Или польку немецкого - еще не определилась. В любом случае не своя - но зато и легкий акцент прощают и то, что я юмора их не всегда понимаю. Не знаю уж, из-за языка или из-за чего другого.

– Вот-вот. И у меня с шутками плохо.

– А ты и не шути. Нашла место. Что ты по вечерам делаешь?

– Пока не знаю. Вчера со своими вахмистрами воевала.

Мария кивнула с пониманием.

– Пойдем погуляем как-нибудь. Тут, говорят, одна певица-антифашистка в кафе-кабаре песни поет против Гитлера.

– Ходят слушать?

– Ну да. Те, кто вслух это сказать боится...

Это было политическое кафе-кабаре. До сих пор Рене знала одну только разновидность политического кафе: ту, в которой сначала заседала, а потом пила ячейка отчима, но чтоб одновременно пили и пели на злобу дня, такого не было - французы, при всем своем вольнодумстве, слишком уважали еду, чтобы сочетать ее с политикой. В кафе было два десятка мест и сцена в глубине зала: на ней играл пианист, вокруг фортепьяно ходила женщина, певшая баллады и зонги антифашистского содержания. Это была немолодая дама, казалось, черпавшая силы в своем пожилом возрасте. У нее были длинные, седые, намеренно не чесанные волосы, она была размалевана румянами и белилами, как цирковой клоун, и, когда пела, маршировала по сцене, изображая идущих по городу фашистов, и рот ее растягивался в гримасе, и лицо дергалось как под ударами.

– "Они зовут немцев проснуться,- пела она,- а на самом деле убаюкивают их, усыпляют, чтоб вернее провернуть свои делишки. А тех, кто не захочет слушать их, они проучат плеткой, плеткой, плеткой!.."

Это было пол-беды: она не называла ни имен, ни партий - хуже было то, что когда она доходила до подобных мест, ее напарник-пианист, продолжая играть одной рукой, вставал и другой дергал за картонную фигуру с круглыми, как две фасолины, усиками, а она поднимала руку в ставшем известным на весь мир древнеримском приветствии.

– Они рискуют,- прошептала Мария, и, хотя это было сказано Рене, мужчина за соседним столом переглянулся и молча согласился с нею...

Как бы в подтверждение этих слов в кафе вошли четыре штурмовика в их еще не официальной форме и, следуя команде одного из них, приступили к делу: двое стали у дверей, следя за действиями посетителей, двое пошли на сцену.

– Ну вот! Надо смываться!
– Их сосед оглянулся на дверь: он и перед этим словно каждую минуту ждал чьего-то вторжения...

Один из штурмовиков выхватил картонную фигурку из руки пианиста, который в это время как раз ею размахивал, и порвал ее, второй содрал с задника и растоптал сапогами афишу концерта. Пианист не сказал ни слова в ответ - только когда штурмовик хлопнул крышкой рояля, знаменуя этим окончание представления, позволил себе проворчать что-то враждебное и неразборчивое. Певица же сразу вступила в драку с обидчиками: размахивала руками, пытаясь дотянуться до лица того, что расправлялся с афишей, или хотя бы сорвать с него кепи, чтобы хоть таким образом унизить, но тот был слишком для нее рослым - она до него не доставала. Вначале он смеялся и увертывался, а те, что стояли у дверей, потешались над этим почти цирковым номером, но когда она все-таки вывернулась и зацепила его, штурмовик разозлился и дал ей пощечину, так что с ее физиономии, как с крашеной стены, посыпалась побелка.

Это был сигнал - либо к началу драмы, либо к ее окончанию. Пианист, до того не двигавшийся с места, дернулся в направлении дерущихся (может быть, это был муж актрисы, как это часто бывает в таких парах), но в ту же минуту в кафе, от одного из столов, раздался тревожный и звонкий голос, предостерегающий драчунов и предлагающий им немедленное отступление: их антрепренер или товарищ, лучше оценивающий ситуацию. Актеры замерли среди начавшейся стычки, переглянулись и сошли с подмостков.

– Идите, идите,- напутствовал их тот, что порвал картонную марионетку.-Далеко не уйдете. Вы у нас на примете. На прицеле, я бы сказал...

Посетители кафе, униженные увиденным, молчали и бездействовали - никто не вступился за лицедеев. Только владелец кафе вышел на шум и попытался, на свою беду, разыграть роль арбитра или, что хуже, стороннего наблюдателя. До него не дошли последние слова незваных гостей - если б он их услышал, то, наверно бы, повел себя иначе.

– У нас гости? Им не нравится представление? Так это ж невинная шутка от нее вашему Адольфу только прибавится популярности. Смеются над тем, кого любят. Потом, у них есть разрешение,- поспешил прибавить он: на случай, если штурмовики этого не знали.- Те отвечали каменным безразличием. У них было свое мнение на этот счет.- Мы, конечно, уберем эту фигурку, если она вам не нравится,- продолжал хозяин заведения,- но как быть с контрактом? Кто будет платить неустойку? Может, мы все-таки договоримся?

– Мой тебе совет,- сказал один из стоявших у дверей,- закрывай свою лавочку.

– Что ты с ним разговариваешь?
– сказал ему напарник.- Не видишь, он еврей?

– Разве?
– удивился тот.- А я ходил сюда, не знал. Ты, оказывается, еврей, хозяин? А имя немецкое взял - Генрих!

– А что в этом плохого?
– взъерошился тот, не привыкший еще к такому обращению.- Гейне тоже был Генрихом.

– Вот оно что!
– не отвечая на этот экскурс в историю, протянул его недавний советчик.- Тогда все ясно. Тогда и говорить не о чем.