История моей матери
Шрифт:
В Сайгоне, преддверии Китая, ее повели в опиумную курильню. Она увидела курильщиков опиума, лежавших в неудобных позах, с отрешенными безучастными лицами - спящих с приоткрытыми глазами. Впечатление было тягостное, но для нее не новое. В Париже она пришла как-то к товарищу-аннамиту и застала его за этим занятием. Обычно живой, восприимчивый, деятельный, он предстал перед ней тупым существом, не желавшим ничего видеть и слышать...
В Хайфоне начались муссоны. Каждый день в один и тот же час начинался проливной, как из ведра, дождь, который длился неизменно полчаса - не более того и не менее. С непривычки было странно: будто кто-то наверху, сверяясь со временем, льет вниз воду из гигантского чайника.
В Гонконге (они все-таки приближались к Шанхаю) ей запомнилось другое. До этого в Хайфоне к ним присоединился японец, образованный и хорошо говорящий по-французски. Он счел своим долгом познакомить пассажиров со своим уголком земного шара и повел их в китайский ресторан, где собирался удивить китайской кухней. Но в ресторане говорили на южнокитайском диалекте, а он знал только северный и, поскольку его не понимали, не смог сделать заказа: на пальцах в китайской кухне можно показать только палочки для риса, все остальное слишком изощренно для языка жестов. Они сидели в невыносимом пекле и спасались тем, что сушили лицо салфетками, которые держат перед этим на сильном жару: только их раскаленное прикосновение облегчает зной и делает еду возможной. Дело не двигалось, они собирались уйти, когда их вожаку пришла в голову счастливая, хотя, в общем-то, заурядная мысль - спросить меню, написанное китайскими иероглифами (знание их обязательно для ученого японца). С их помощью он в два счета сделал заказ, а ей пришло в голову, что эти магические знаки не зря сохраняются со времен египетских пирамид: языки приходят и уходят, а рисунки остаются и обеспечивают общение в разноязыком регионе. Такова была догадка, и она была довольна ею, потому что любила мыслить дедукциями...
В конце мая она прибыла наконец в Шанхай - огромный порт, ворота Китая и его проходной двор. Никто ее не встретил: она опоздала на месяц. Она поселилась в одной из двух указанных ей гостиниц и стала ждать - всерьез опасаясь, что ее не хватятся. Так оно и вышло. Прошел месяц, деньги ее кончались, никто на связь с ней не выходил. Она ходила взад-вперед по грязной, словно вымазанной салом комнате, пела куплеты из полюбившейся ей русской песни о том, что "никто не узнает и никто не придет", и смотрела в окно, где напротив гостиницы располагалось... советское консульство! Путь туда был ей заказан - пойти к своим было бы вопиющим нарушением конспирации.
В те годы иностранцы в Китае могли жить в отелях и есть в долг в течение месяца - после этого наступала неминуемая расплата. Месяц подходил к концу, ждать было нечего - она решилась. В один из вечеров - это было 10 июля, лил сильный дождь - она отошла подальше от гостиницы, наняла рикшу и попросила доставить ее до отеля, объяснившись с ним на здешнем ломаном английском, который назывался "пиджин-инглиш" и представлял собой чудовищную смесь из всех языков и наречий. У ворот консульства она попросила остановиться раньше времени и, расплатившись последними монетами, выпрыгнула из повозки - полуголый рикша побежал враскорячку дальше, а она нырнула под сплошную стену ливня к двери консульства: слава богу, вокруг никого не было. У входа стоял старик-китаец, работавший по найму. Он, к счастью, впустил ее в прихожую и внял ее просьбам - позвать кого-нибудь из советских. Вышла русская женщина, которой она сказала только, что приехала и никто ее не встретил. Этого было достаточно. Женщина позвала ее в вестибюль, где к ней вышел молодой человек, которого она случайно видела в Москве на встрече зарубежных антифашистов с московской молодежью. Он тоже ее узнал, нисколько ей не удивился, будто все происходило не в Шанхае, а на Арбате, и молча провел ее внутрь дома, за закрытые от чужих глаз двери...
На следующий день она вошла в комнату, где сидел красивый брюнет с тонкими, одухотворенными чертами лица, глядевший рассеянно, сосредоточенно и в то же время чуть свысока и покровительственно, с пышной шевелюрой, плотного, упитанного телосложения: что называется, в теле. Увидев ее, он поднялся и пошел ей навстречу, радостно улыбаясь, живо блестя глазами и кривя рот в гостеприимной, подкупающей улыбке.
– Это вы, Кэт? Вы наконец приехали? Теперь у меня будет настоящая радистка!..
Это была ее первая встреча с Яковом.
4
– Но как же так вышло, что ты приехала с таким опозданием?
– озабоченно спрашивал он, продолжая улыбаться.- Я ходил две недели подряд, наводил каждый день справки в обеих гостиницах - потом решили, что что-то случилось и ты уже не приедешь. В Центре о тебе знали только, что ты благополучно добралась до Милана.
Она рассказала об ошибке готовившего ее работника и о своих, в связи с этим, злоключениях.
– Во всех наших бедах виновата именно такая безалаберность,- сказал он, внимательно ее выслушав.- Но я действительно тебе рад!
– повторил он, невольно скосив глаза с лица вниз и окинув ее всю виноватым взглядом.-Теперь я смогу передавать куда больше информации.
– А что с прежним радистом?
– Пьяницей оказался,- наигранно-равнодушно сказал он, но по лицу его прошла тень давней неприязни.- Работает под настроение, когда захочет. Он тебя ждет - поедет теперь в Союз.
– С плохими рекомендациями?
– С наихудшими. Ты наверно устала?
(Они сразу перешли на "ты", что было принято в их кругу и, к тому же, они говорили на немецком, где это обращение естественно.)
– Почему? Я хорошо выспалась в консульстве.
– Где?!
– поразился он.- Они мне этого не говорили.
– Мне некуда было деться,- и рассказала о последних днях в Шанхае. Он глядел недоверчиво.
– И как выехали из консульства?
– В машине с занавешенными створками. Я пригнулась, когда выезжали с территории.
Он покачал головой.
– Это непорядок. Китайская полиция, конечно, слаба, но все-таки...
– Иначе бы я тут не сидела. Ни явки, ни телефона.
– Это они в Москве напортачили. Ладно,- повеселел он.- Alles gut, das endet gut. ("Все хорошо, что хорошо кончается", нем.) Пойдем пообедаем. Я проголодался... Надо бы и представиться друг другу. Я Максим Ривош, а ты?
– Дениза Гислен.
– Дениза на каждый день не пойдет. Слишком запоминается. Что-то аристократическое, из высшего света...- И оглядел ее с головы до ног так, как если бы в ней не было ничего аристократического. Он смотрел на нее уже без стеснения, с полным на то правом, и ей показалось, что он ждал ее приезда не для одной смены радиста.- Будешь Элли.
– Почему?
– После стольких смен имен ей было безразлично, кем она станет теперь, но все-таки...
– На таких именах не задерживаются. И тебе оно подходит.- Он не подумал, что такая похвала может и обидеть, а она сделала вид, что не заметила этого.- Как ты относишься к китайской кухне?
– Положительно. Правда, в последнее время кормили из рук вон плохо. Я в кредит жила. Там, между прочим, порядочный долг скопился.
– Надо будет заплатить. А то могут возникнуть неприятности.
– По почте вышлю. Если она здесь надежная.
– Тут все ненадежно, но почта как раз приличная... Пожалуй, так лучше будет,- согласился он, и она только потом узнала, как много значило это согласие: он всегда оставлял за собой последнее слово.- Тебя мог кто-нибудь увидеть?
– Если только из окошка. Такой дождь, что на улице ни души не было.
– Все равно... Идем обедать, а я тебе потом прочту небольшую лекцию. Введу, так сказать, в курс дела...
В ресторане он заказал утку по-пекински и стал учить, как есть ее, она же показала ему, как пользоваться палочками.
– Ты умеешь?
– удивился он.- А я не смог научиться. У меня с руками вообще плохо. Головой - пожалуйста, могу работать сколько угодно, а руками на хлеб не заработаю. Ты когда из Москвы?
Ее удивило, что он говорит здесь об этом, и она это ему сказала.