Чтение онлайн

– Нет. Зачем?.. Там же ничего не тронули.

– Могли прочесть и положить на место.

– Вряд ли,- сказал он с сомнением.- У меня чутье на такие вещи.

– Обязан был,- сказала она, а он промолчал, не очень довольный ее замечанием: дело было старое, но разведка ничего не забывает...

Он был уже однажды женат, жена отказалась ехать с ним за рубеж, и они развелись, если вообще были зарегистрированы: тогда в партийной среде это не было принято - теперь она жила в Москве с высокопоставленным сотрудником министерства.

– Была плохая марксистка?
– простодушно подколола она его, а он не понял лукавства.

– Почему? Здесь-то как раз все было в порядке: она и меня поправляла. Латышки если становятся коммунистками, то святее самого папы.

– А что же тогда?

– Не хотела просто. Опасно - и дочь не хотела вывозить.

– У тебя и дочь есть?!
– несказанно удивилась она.

– А я не говорил разве? Есть. Сколько ей сейчас? Дай посчитаю. Семь или восемь.

– Когда она родилась?

– В двадцать седьмом. А месяца не помню. Тебе бутерброд еще сделать?

– Сделай. Только не с икрой: это, наверно, десятый будет. Еще с чем-нибудь.

– Не любишь икры?
– удивился он.- Пирожки с утра остались. От нашего поставщика.

– С луком? Давай,- и откусила из его рук пирожок, потому что свои были заняты.

– Ты смотришь хоть, что печатаешь?
– Яков гордился получаемым им материалом.

– Нет. Невозможно при таком количестве документов. Мне б только не смешать то, что от Ван Фу приходит, со всем прочим.

– Это действительно было бы ни к чему. Там пометка о поступлении, его печать и подпись.

– Я знаю. Что мы переснимаем сейчас?

– Это ценная бумага,- с важностью сказал он.- Я по радио ее продублирую. Секретная сводка о расходах на армию по провинциям и по родам войск. Из нее многое можно вытянуть.

– Это все та же девушка из приличной семьи?

– Этого я говорить не имею права: чем меньше знаешь, говорят, тем лучше спится,- но поскольку ты уже в курсе дела, то изволь - она.

– Во что это обошлось?

– Дорого, но документ того стоит... Ее, правда, из министерства выгоняют.

– Жалко.

– Конечно, жалко. Такой источник уплывает.

– Я имею в виду девушку,- осторожно сказала она.- Столько училась.

– А это меня меньше всего волнует!
– отрезал он.- Подумаешь - училась. Что это значит для мировой революции?

Рене поглядела на него с легким осуждением, не зная, с какой стороны за него взяться.

– Тебе любой рабочий то же самое бы сказал. Они людей жалеют.

– А ты откуда знаешь?
– он поднял брови.

– Я из рабочей семьи. Мой отец - столяр.

– Правда?
– удивился он.- Мне сказали, что ты из студенток.

– Я проучилась неполный год в Сорбонне, потом ушла в подполье, но до этого прожила всю жизнь в рабочей семье.- Она замяла этот не очень приятный для себя разговор, оглядела вороха и кипы переснятых или ждущих того же бумаг и усомнилась: - Зачем все это? Москва требует?

Он, узнав о ее социальном происхождении, заметно переменился в отношении к ней, но с тем большим рвением напал на нее сейчас:

– А ты как думала? Там все собирается в одну большую картину, которая позволяет правильно расходовать силы и средства. Мировая революция не придет сама, ее надо готовить и обеспечивать.

– Подталкивать?
– подсказала она, не думая на этот раз насмешничать, а он принял ее слова за подначку и французское вольнодумство: видно, вокруг термина "подталкивание революции" велись ожесточенные диспуты и само слово было из лексикона левых.

– Подтолкнуть ее нельзя,- суховато произнес он,- она должна созреть, но мы, не впадая в авантюры, должны вовремя вмешаться и помочь ей родиться. В Китае мы как раз этим сейчас и занимаемся...- и отошел, рассеянный и чуть-чуть отстраненный: видно, был задет ею и боялся наговорить колкостей...

Иногда этим все и ограничивалось, в другой раз он был более настойчив и предприимчив в любви: садился ближе и, доказывая что-нибудь, размахивал руками в опасной от нее близости. Она чувствовала его напор и исходящее от него желание, но не отвечала на них: она многого еще в нем не понимала, и ее многое не устраивало. Он обращался к ней с заготовленными экспромтами: видно, обдумывал их в одиночестве, расставлял ловушки - как своему корреспонденту, ставшему на идеологическом перепутье.

– Мне уже тридцать три,- доверялся он в такие минуты. Пора завести семью. Без нее мужчина моих лет не смотрится...- Она не могла не согласиться с этим: у нее у самой были те же мысли - только вместо тридцати трех лет она думала о двадцати с хвостиком.- Я очень хочу детей!
– и, окрыленный ее сочувственным молчанием, распространялся далее: - И чтоб их было не один, а много. Как у моих родителей. Я по духу своему домосед и человек семейный.

– Да и я тоже,- призналась она.- Я тоже детей хочу. Но не много, а двоих-троих хватит.

Он понял это превратно, просиял, воспрянул духом.

– Элли! Я знал, что ты хочешь того же! Я счастлив!
– и вскочил и нескладно, пренебрегая условностями и не соразмеряя усилий, попытался заключить ее в объятья и неуклюже поцеловал в висок.

У нее был небольшой любовный опыт, но, будь он и много богаче, все равно вряд ли можно было встретиться с более неловким ухаживанием. Она поспешила высвободиться из его тисков, сказала с неудовольствием:

– Вот это лишнее! Кто ж так накидывается, не спросясь?..- и он, обескураженный, закусил губу, отошел и весь вечер потом дулся: они провели его молча...

На следующий день чувство досады и неловкости было все еще сильным, и она сказала ему:

– Давай не путать служебные дела с личными. Так мы далеко с тобой не уедем...- И он покорно согласился с этим: признал, что в их условиях всякая поспешность может лишь привести к ненужным осложнениям.

– Вот видишь,- сказала она и решила впредь не доводить его до кипения и избегать в разговоре всего чересчур личного.

Но вода, как известно, точит камень, и того, что суждено, не минуешь. Хотя, оставаясь с ним дома, она, может быть, не уступила бы ему, воздержалась от близких отношений с человеком, парившим в столь возвышенных сферах и спускавшимся на землю, лишь чтобы удовлетворить телесные нужды. Дело решили их походы в гости, в компании таких же вынужденных, как они, отшельников. Среди советских друзей Яков преображался: делался веселым, заразительно общительным, едва ли не компанейским, смеялся и говорил без умолку. Она с удивлением смотрела на него в такие минуты и думала, что в нем сидят два человека: один дежурит в повседневной жизни и на работе, второй просыпается, когда подсаживается к праздничному застолью. Правда, для этого нужно было, чтобы его сотрапезники занимали видное положение: Яков зорко следил за этим и, если попадал в общество второразрядных лиц и неудачников, то тяготился их соседством и был строг и пасмурен. Они ходили чаще всего к Муравьевым, которые днем легально работали в Центросоюзе и торговали лесом, пшеницей и икрою, а после работы оказывали посильное содействие Якову и другим нелегалам: они могли ходить в консульство с их поручениями и даже посылками. Хотя они и говорили, что служат Якову и ему подобным мальчиками на побегушках, но Яков как-то сказал ей, что Муравьев занимает высокий пост в их иерархии...