История моей жизни
Шрифт:
Самый лучший день был суббота, когда члены тайного комитета и еще несколько верных людей собирались у меня, чтобы потолковать о нашем общем деле. [75] Рабочие снимали свои пиджаки, а я — свою рясу, и тем не менее было душно. Мы говорили до рассвета, так что некоторые шли от меня прямо на работу. Я сознавал, что теперь моя жизнь не бесцельна и не бесполезна. О себе мне некогда было думать. От пересыльной тюрьмы я получал около 2-х тысяч жалованья и отдавал их на дело. Одежда моя была в лохмотьях, но это меня не заботило. Дело шло великолепно, и, открывая собрание, я говорил рабочим, что основание нашего союза станет эпохой в истории рабочего движения в России, и если они напрягут все усилия, то станут орудием спасения для себя и для своих товарищей.
75
О субботних собраниях на квартире Гапона (Церковная ул., д. 6) говорят в своих воспоминаниях: А. Е. Карелин («Красная Летопись», I, стр. 109–110), Н. М. Варнашев («Историко-Революционный Сборник», I, с. 197) и И. И. Павлов («Минувшие Годы», 1908, № 3, с. 37–38), называя их или «собраниями штабных», или собраниями «председателей и секретарей Отделов». Здесь-то, на этих субботних интимных собраниях, и происходила та «обработка» Гапона, то «подчинение его общему настроению», тот своеобразный контроль, о котором единогласно говорят ближайшие участники «Собрания» из рабочих.
Иногда мне приходилось ходить к новому градоначальнику Фуллону, [76] заменившему Клейгельса, чтобы просить его воздействия для достижения некоторых уступок со стороны работодателей. Фуллон отнесся сперва недоверчиво ко мне и к моему делу.
— Все это хорошо, — сказал он, — но революционеры будут приходить на ваши собрания и говорить там.
— Пускай приходят, — сказал я, — мы их не боимся, мы действуем открыто. И при этом я прибавил, что мы нуждаемся в большем, чем сочувствие генерала; мы нуждаемся в том, чтобы он верил, что если он встретит в нашем обществе кого-либо из ранее заподозренных, то верил бы, что эти люди сами поняли, что лучше примкнуть к законному образу действий. Фуллон был простодушен и добр, и ни в его натуре, ни в его предыдущей карьере не было ничего полицейского. Раньше он служил в Варшаве и так ладил с поляками, что немедленно был вызван в столицу. Чтобы обеспечить свое дело, я обратился к генералу Скандракову и агенту полиции Гуровичу с просьбою ходатайствовать за меня перед Фуллоном. Мало-помалу Фуллон стал благосклоннее ко мне, и мне удалось получить от него обещание, что ни один рабочий из союза не будет арестован, так как это подорвало бы в корне доверие к делу и вынудило бы меня отказаться от него. Насколько была важна для меня поддержка Фуллона в критические моменты последующих месяцев, вы сами увидите.
76
Петербургский градоначальник И. А. Фуллон, до своего назначения в 1904 г., был начальником жандармов в Царстве Польском. Говоря о нем в своих воспоминаниях, С. Ю. Витте называет его человеком «порядочным во всех отношениях, крайне воспитанным, милым, но совершенно чуждым и полицейскому духу, и полицейским приемам, и полицейскому характеру». «Он был бы гораздо более на своем месте, — иронически прибавляет Витте, — если бы, например, заведывал петербургскими институтами» (Воспоминания, т. II, с. 218). Благодаря доброжелательному отношению Фуллона, полиция не беспокоила гапоновское «Собрание», несмотря на то, что после открытия 11 отделов «Собрание», представляя собою объединение значительной части рабочего Петербурга, начинало понемногу выходить за пределы намеченной в уставе деятельности. Тотчас после 9 января вместе с назначением 11 января 1905 г. генерал-губернатором Петербурга Дм. Фед. Трепова, сына того Трепова, в которого когда-то стреляла В. И. Засулич, генерал Фуллон был уволен от должности.
Тем временем я продолжал исполнять свои обязанности в пересыльной тюрьме, находящейся недалеко от казачьих казарм. В этой тюрьме содержатся в общих камерах, так как она служит местом заключения для приговоренных к ссылке в Сибирь или высылаемых из столицы по месту жительства. Политические преступники там весьма редки. Начальник этой тюрьмы был отличный человек, немец по происхождению. [77] Благодаря его высокой гуманности, порядок в тюрьме был образцовый. Организованные работы выполнялись, и заключенные имели заработанные деньги ко дню выхода из тюрьмы. Предшественник мой устраивал собеседования с заключенными на религиозные темы, но, кажется, безуспешно. Я продолжал эти собеседования, но расширил программу, давая заключенным возможность высказаться самим по затронутым вопросам, введя различные вопросы из текущей жизни, и для большего интереса устроил волшебный фонарь. В каждом, даже самом закоренелом преступнике я находил крупицу добра, так как в их преступлениях ненормальные условия их предыдущей жизни были более виновны, чем их злая воля.
77
Начальником Петербургской пересыльной тюрьмы в 1904 г. был Андрей Иванович Штрандман.
Глава десятая
Убийство Плеве
Субботы, воскресения и понедельники я проводил частью в тюрьме, частью среди рабочих, а остальные дни всецело посвящал рабочим. В мае 1904 года я послал несколько из самых благонадежных моих людей на Путиловский завод, находя, что наступило время попытаться организовать сплоченную массу из 13 тыс. рабочих. В конце месяца на наши собрания пришло уже 50 человек с этого завода с просьбой организовать их так же, как я организовал моих рабочих, что я и исполнил, и это была первая ветвь нашего основного союза. [78] Отказавшись от представительства в своем союзе, я сделался представителем нового отдела.
78
Для характеристики внешней деятельности «Собрания русских фабрично-заводских рабочих гор. С-Петербурга», особенно в начале его деятельности, приведем протокол собрания (от 6 июня 1904 г.) так называемого I Отдела, открытого 30 мая 1904 г. за Нарвскою заставою (Петергофское шоссе, д. 42). — Следует отметить, что оборудование помещения обошлось в 360 р., из которых, по справке охранного отделения («Красная Летопись», I, с. 299), 150 р. были даны особым отделом департамента полиции, а 210 рублей — петербургским охранным отделением. О получении этих денег говорит и Гапон.
Протокол 6 июня. «Собрание открылось пением молитвы „Царю небесный“. Представитель читал ответ е. и. в. государя императора на посланную телеграмму при открытии собрания на Выборгской стороне 11 апреля, причем со стороны членов последовало восторженное троекратное „ура“. Далее представитель высказал соболезнование о несвоевременной кончине генерал-губернатора Бобрикова, проводившего идею самосознания и развития русских людей и погибшего от руки иноверца, причем несвоевременно погибшему генерал-губернатору Бобрикову была пропета всем собранием вечная память. Представитель просил всех товарищей, ничем не смущаясь, идти по намеченной цели и, соединяясь вместе, иметь оборону от иноверцев, всячески старающихся вредить русскому единению. Далее представитель говорил о корне происхождения рабочего вопроса, взяв ту эпоху, то время, когда не существовало орудий производства и существовали патриархальные отношения между рабочим и хозяином, но, со времени введения новейших орудий производства, труд рабочего стал обесцениваться, и отношения изменились, благодаря спросу и предложению на труд. Вопрос необеспеченности рабочего сопряжен также с конкуренцией женщин и детей в труде, и благодаря разным бедственным положениям и неожиданным толчкам… рабочие сами побуждаются… свое существование, которое только… при общем единении. Затем представителем объяснены некоторые направления… так, напр., индивидуалистическое направление, бывшее в Англии, которое стоило больших жертв, и рабочие не могли все-таки без помощи правительства улучшить свое положение. В России, ранее правительство было, взявши на себя все заботы и попечения о рабочих, но это, как видно, отозвалось необеспеченно (?). В Германии взято направление такое, что рабочие развиваются и обеспечивают себя, идя вместе и под руководством правительства, что дало уже теперь прекрасные плоды. После обмена мыслей о необходимости солидарности и единения, „Собрание“ закрылось пением молитвы господней».
Первым делом мы наняли большой дом за Нарвской заставой, в котором была зала, способная вместить две тысячи человек. К моему великому удовольствию, генерал Фуллон принял мое предложение присутствовать на собрании при открытии первого отдела союза. Мы сели вокруг большого стола, я на конце стола, по правую руку от меня — градоначальник. Затем я сказал несколько слов, в которых напомнил собранию, что оно не должно забывать, что наш союз разрешен нам правительством, и в заключение попросил генерала Фуллона сказать от себя несколько слов рабочим. Фуллон согласился и характерным военным языком сказал:
— Я счастлив видеть вас на этом дружеском и разумном собрании. Я солдат. В настоящее время родина переживает тяжелое время благодаря войне с далеким и лукавым врагом на далекой окраине. Чтобы с честью выйти из этого испытания, вся Россия должна объединиться и напрячь все свои силы. В единении сила. — Эта коротенькая речь была встречена громом аплодисментов, что, очевидно, очень понравилось Фуллону, и он оставил собрание в отличном расположении духа. На всех последующих открытиях отделов союза Фуллон везде повторял эту речь буквально. По уходе Фуллона я, воспользовавшись последними словами его, стал с жаром говорить собравшимся о необходимости единения между всеми рабочими.
В конце июня нарвский отдел союза насчитывал 700 членов. Мои помощники вербовали самых влиятельных людей различных отраслей труда для нашего союза. На многих фабриках были потребительские общества, находившиеся в ведении директоров и управляющих, которые получали громадные барыши, товар же продавали плохой и дорогой, вводили рабочих в долги и закрепощали рабочих этими лавками. И действительно, это был только обман. Я объяснил рабочим, что это дело они должны взять в свои руки. Эта мысль была у нас одним из популярнейших вопросов. Революционеры, главным образом студенты, часто приходили на наши собрания с целью сорвать их и привлечь рабочих на свою сторону. Я предоставлял им свободный доступ на наши собрания, находя, что их аргументация только увеличивает интерес наших дебатов, так как лучшие из наших членов легко разбивали их. [79]
79
О посещении собраний Отделов представителями революционных партий говорит А. Е. Карелин: «Никто за все время не был арестован, никого не выследили, хотя, случалось, говорили открыто и очень резко и беспартийные и партийные социалисты, что приходили к нам на собрания» («Красная Летопись», I, с. 108). О том все см. в воспоминаниях И. И. Павлова — «Минувшие Годы», 1908, с. 40–41.
Около того времени меня пригласили в охранное отделение и предложили мне большую сумму денег для нашего общества. Как мне ни горько было принять даже и часть, но, чтобы отвлечь подозрения, я взял четыреста рублей и внес эту сумму в наши книги как анонимный дар. Впоследствии я слышал, что русский посол во Франции упрекал меня в том, что я брал деньги от правительства и эти же деньги употреблял против него. Он, очевидно, забывал, что эти деньги были взяты из народного кармана и я их только возвращал тому, кому они принадлежали.
В июне 1904 г. я получил письмо от генерала Скандракова, в котором он мне сообщал, что московское общество, основанное Зубатовым и находящееся теперь под особым покровительством Трепова и вел. кн. Сергея, очень заинтересовано моей работой и что редактор официозной реакционной газеты «Московские Ведомости» Грингмут [80] находится теперь в С.-Петербурге и желает со мной познакомиться. Меня предупредили, что я должен быть настороже с ним, и, безусловно, этот высокий старик с вкрадчивыми манерами показался мне хитрым и коварным человеком. Это, однако, не помешало мне в течение разговора полусерьезно, полушутя заметить ему, что если он желает успеха московскому обществу, то все полицейские агенты должны быть немедленно удалены, а один из моих рабочих поставлен во главе. Грингмут пригласил меня посетить его в Москве, и я попытался организовать в Москве и других больших городах России общества, подобные нашему, так как неоднократно получал подобные просьбы. Я отправился в Москву в июле, но перед этим Фуллон предупредил меня от имени Плеве, что мне следует быть осторожным с московским обществом и не вмешиваться в него. Очевидно, Грингмут уже донес на меня, и Плеве боялся поссориться с вел. кн. Сергеем.
80
Грингмут, Владимир Андреевич (1851–1907), был сначала сотрудником, а в 1897 г. редактором «Московских Ведомостей», которые при нем стали органом самого ожесточенного черносотенства. После 1905 г. был организатором огромного «Союза русского народа».
Вскоре после этого всемогущий министр внутренних дел был убит членом боевой организации партии социалистов-революционеров. [81] Плеве очень интересовался моей работой, и один из моих друзей однажды слышал, как он сказал: «Я не думаю, чтоб революционеры имели бы большое значение. Их бояться нечего. Я опасаюсь рабочего движения. Пока что у нас два вида рабочей организации — зубатовская, которая всецело в руках полиции, и гапоновская, которая полицию тщательно избегает. Пока я еще не знаю, каково будет их настоящее значение». Что случилось бы, если бы Плеве уцелел, — сказать трудно. Он успешно двадцать лет подавлял всякий порыв к свободной жизни и карал тех, кто желал родине дать свободу, но все же, несмотря на его искусство, движение протеста и освобождения неуклонно росло, пока, наконец, не достигло кульминационной точки. Конечно, мне было гораздо лучше и проще иметь дело с любезным градоначальником, но наша неподдельная рабочая организация была уже прочно основана, и, даже если бы Плеве остался жив, кризис должен был скоро наступить.
81
Плеве, Вячеслав Константинович (1846–1904), начал свою карьеру по судебному ведомству; потом, выдвинувшись в качестве прокурора по политическим делам, перешел в полицейское ведомство. В 1881 г. назначен директором департамента полиции, потом товарищем министра внутренних дел; в 1899 г. назначен министром ст. — секр. Финляндии, где проводил обрусительную политику, а в 1902 г., после убийства Сипягина — министром внутренних дел. В рабочем вопросе он был сторонником «зубатовской» политики. Рассчитывая, что война отвлечет общественные силы от внутренних дел и что победоносный исход ее укрепит реакцию, Плеве сильно способствовал объявлению русско-японской войны. Убит 15 июля 1904 г. на Измайловском проспекте взрывом бомбы, брошенной эс-эром Ег. Созоновым.
Я посетил Москву, Харьков, Киев, Полтаву и другие города. В Москве я убедился, что власти были уже предупреждены и что мне нечего рассчитывать на успех. Присутствуя на одном из собраний зубатовского союза, я горячо протестовал против вмешательства полиции в рабочую организацию. [82] Был я и у Грингмута, где встретился с ренегатом Львом Тихомировым, который произвел на меня жалкое впечатление. Из того, что я видел в Киеве и Харькове, я убедился, что разумнее было сперва заняться упрочением петербургской организации рабочих, чем расходовать энергию на организацию рабочих в провинции.
82
Настоящая часть записок Гапона имеет подтверждение и в официальных документах. В деле департамента полиции сохранилось сообщение московского генерал-губернатора (т. е. великого князя Сергея) от 6 июля 1904 г. о посещении летом 1904 г. Гапоном московских рабочих организаций. Это и есть тот «донос» великого князя Сергея Александровича, о котором страницею ниже говорит Гапон.
Деятельность Гапона, пытавшегося распространением своей идеи вырвать московские организации из-под административной опеки, заставила сильно обеспокоиться московские власти, в частности Д. Ф. Трепова, детищем которого эти организации являлись.