История моей жизни
Шрифт:
Как в этот день, так и на следующий я ездил от одного отделения к другому и везде произносил речи. Но так как некоторые помещения не могли вместить всю толпу, то была установлена очередь, и мне приходилось по 4 и даже по 6 раз говорить в одном и том же месте. 6 января мне пришлось говорить от 20 до 30 раз речи, в которых я развивал основные идеи программы, выработанной нами в тайном комитете при основании союза. Всюду толпа давала мне доказательства, что поняла из хода событий, почему экономические требования неразрывно связаны с политическими. Весь день отделы союза изображали из себя ульи, где царило все возраставшее возбуждение.
В ночь на 6 января я ушел из дому из боязни быть арестованным и тем погубить все дело. [116] Хотя Фуллон и дал мне честное слово, что меня не арестуют, но я не хотел подвергаться случайности. Мое последнее посещение своего дома навсегда останется в моей памяти. Некоторые из преданных мне людей пошли вперед посмотреть, нет ли там полиции и не подстерегают ли меня. Но никого не было, и я вошел в дом. Там уже находилось несколько литераторов и один английский корреспондент. Я попросил моих друзей составить проект петиции к царю, в которую вошли бы все пункты нашей программы. Ни один из составленных проектов не удовлетворил меня; но позднее, руководясь этими проектами, я сам составил петицию, которая и была напечатана. [117] Также я решил, что народ должен сам подать эту петицию царю. [118] В последний раз я оглядел свои три комнатки, в которых собиралось так много моих рабочих и их жен, так много бедных и несчастных, комнатки, в которых произносилось столько горячих речей, происходило столько споров. Я посмотрел на висевшее над моей кроватью деревянное распятие, которое очень любил, потому что оно напоминало мне о жертве, которую Христос принес для спасения людей. В последний раз посмотрел я на картину «Христос в пустыне», висевшую на стене, на мебель, сделанную для меня воспитанниками приюта, где я был законоучителем. Подавленный горем, но исполненный твердости и решимости, я оставил свой дом, чтобы никогда больше его не увидеть.
116
«В ночь на шестое января я ушел из дома, из боязни быть арестованным… Мое последнее посещение моего дома навсегда останется в моей памяти». Как и выше, при описании событий последних дней Гапон путает хронологию. 6 января, т. е. в четверг, Гапон был на своей квартире, как об этом свидетельствует Варнашев, приехавший к нему утром к 12 часам дня 6 января за петицией и заставший Богучарского и незнакомого интеллигента (А. И. Матюшенского), переделывавшего петицию. День этот ему врезался в память, так как в момент крещенского водосвятия он проезжал через Дворцовый мост («Историко-Революционный Сборник», I, с. 203–204).
117
Вопрос о петиции, о ее генезисе и истории — см. в статье А. Шилова в «Красной Летописи» № 12 (1925).
118
Когда явилась мысль о подаче петиции Николаю II лично, всем миром? Вынесенная на собрании 5 января «резолюция рабочих о их насущных нуждах» не содержит никаких личных обращений к Николаю. Ряд источников указывает, что мысль эта окристаллизовалась 6 января. В № 65 «Освобождения» приводится даже решение собрания председателей и их помощников, состоявшегося в 2 часа дня 6 января на квартире Гапона: «Для публичного заявления требований, выраженных в резолюции (еще, а не в петиции. — А. Ш.) рабочих, собраться всем петербургским рабочим на Дворцовой площади, около Зимнего дворца, в воскресенье, 9 января, в 2 ч. дня». Насколько известно, такого официального собрания не было, но один из председателей Отдела (Выборгского) Н. М. Варнашев в своих воспоминаниях («Историко-Революционный Сборник», I, с. 203–204) рассказывает такой эпизод, происшедший 6 января. Гапон отвел его в соседнюю комнату и спросил: «Скажи, — как по-твоему? Не лучше ли будет, если подавать петицию мы отправимся всем миром? Известим царя и кого следует, что, скажем, в воскресенье соберемся у Зимнего дворца! Что народ хочет его видеть и больше никого! Что ты скажешь?» «В первый момент я был ошеломлен — такою дикою мне показалась эта идея»… Ту же дату — 6 января — приводит в своих показаниях и В. Янов («Красная Летопись», I; с. 318–319).
Глава тринадцатая
В министерстве юстиции
Я провел остаток ночи в доме одного из рабочих, работая над составлением петиции. Окончив ее, я отвез ее на следующее утро к одной даме, которая обещала мне напечатать ее, и затем вернулся домой, чтобы хоть немного отдохнуть. Один из моих друзей, разбудив меня, сказал, что ко мне на дом приходил курьер из министерства юстиции с предложением явиться туда. От митрополита Антония была получена записка, также приглашавшая меня явиться, очевидно, для объяснения по поводу забастовки. Предчувствуя неудачу, я решил не ходить ни в министерство, ни к митрополиту. Но, когда 8 января я убедился, что правительство намерено прибегнуть к крайним мерам, в случае, если мы не откажемся от наших намерений, и снова получил от Муравьева приглашение явиться, я решил пойти, чтобы в последний раз попытаться окончить дело миром. Я знал, что подвергался опасности быть арестованным [119] и, таким образом, оставить рабочих без руководителя в такой критический момент, но я должен был рискнуть, если этим можно было предотвратить надвигавшуюся трагедию.
119
Только 8 января 1905 г. товарищем Министра внутренних дел генералом Рыдзевским был подписан ордер за № 182 об аресте Гапона следующего содержания: «Секретно. С.-Петербургскому градоначальнику. Препровождая при сем отношение на имя коменданта крепости от 8 января за № 181, имею честь просить ваше превосходительство не отказать в распоряжении о личном задержании священника Георгия Гапона и о препровождении его для содержания под стражей в С.-Петербургскую крепость». (Дело департамента полиции, Особый отдел, № 5). Вопрос об аресте Гапона поднимался и раньше, но был признан несвоевременным. См. об этом в «Записке о мерах, предпринятых управлением петербургского градоначальника» («Красная Летопись», 1925, № 12).
Я решил пойти в министерство после полудня, а до того времени написать письма министру внутренних дел и царю. [120] Последнее письмо было немедленно отвезено двумя доверенными лицами в Царское Село с приказанием немедля доставить в руки царю, если будет возможно. [121]
«Государь, — писал я, — боюсь, что твои министры не сказали тебе всей правды о настоящем положении вещей в столице. Знай, что рабочие и жители г. Петербурга, веря в тебя, бесповоротно решили явиться завтра в 2 часа пополудни к Зимнему дворцу, чтобы представить тебе свои нужды и нужды всего русского народа.
120
Гапон и здесь путает хронологию событий. Письмо Николаю II и министру внутренних дел было действительно написано 8 января. Вызов же к митрополиту и к министру юстиции был 7 января, когда Гапон действительно и был у Муравьева.
121
Некоторые сведения о доставлении царю письма Г. Гапона сообщает в своих воспоминаниях «Странички о минувшем» Ал. Филиппов (СПБ, 1907). По его словам, посланный в Царское Село рабочий был арестован. Черновик письма, по его словам, в подлиннике был передан князю Н. В. Шаховскому.
Если ты, колеблясь душой, не покажешься народу и если прольется неповинная кровь, то порвется та нравственная связь, которая до сих пор еще существует между тобой и твоим народом. Доверие, которое он питает к тебе, навсегда исчезнет.
Явись же завтра с мужественным сердцем перед твоим народом и прими с открытой душой нашу смиренную петицию.
Я, представитель рабочих, и мои мужественные товарищи ценой своей собственной жизни гарантируем „неприкосновенность твоей особы“».
Свящ. Г. Гапон.
8 января 1905 г.
Не знаю, дошло ли мое письмо до государя, так как я никогда больше ничего не слышал о двух моих посланцах. Вероятно, они его доставили, и были немедля арестованы. Письмо же к Святополк-Мирскому было ему доставлено, хотя я и не хлопотал о его доставке.
Собрав несколько вожаков рабочих, я прочел им мое письмо. [122] Они одобрили его содержание, но последняя фраза вызвала возражение. «Как можем мы гарантировать безопасность царю нашей жизнью, — серьезно спрашивали некоторые из них, — если какое-нибудь неизвестное нам лицо бросит бомбу, то мы должны будем покончить с собой». Слова эти доказывали, какая искренность и простодушие руководили рабочими. Мне пришлось употребить все мое влияние, чтобы убедить, что мы, безусловно, должны обещать царю эту гарантию. Затем письмо мое было подписано мною и моими товарищами, и я уверен, что, если бы царь явился к народу и что-нибудь случилось бы с ним, люди эти покончили бы с собой. Расставаясь с ними, я сказал: «Теперь идите к своим и расскажите им о нашей петиции и скажите, чтобы завтра они пришли подать ее царю. Если он не явится и будет пролита невинная кровь, то у нас нет больше царя. Сам я пойду к министру юстиции. Если меня арестуют, скажите об этом товарищам и доведите дело до конца; если же меня не арестуют, то вечером увидимся на собрании». Когда мой друг Кузин вернулся из министерства вн. д., мы вместе поехали в министерство юстиции. Он остался в сенях, а некоторые из моих людей держались невдалеке, чтобы сообщить рабочим, если меня арестуют. Очевидно, все, т. е. швейцар, курьеры и чиновники, знали о том, что происходит, и о причинах моего посещения, так как встречали меня с видимым любопытством, уважением и даже низкопоклонством.
122
Приводим текст письма Г. Гапона к министру внутренних дел: «Ваше Высокопревосходительство! Рабочие и жители Петербурга разных сословий желают и должны видеть царя 9 сего января, в воскресенье, в 2 часа дня на Дворцовой площади, чтобы ему выразить непосредственно свои нужды и нужды всего русского народа. Царю нечего бояться. Я, как представитель „Собрания русских фабрично-заводских рабочих г. СПБ.“, мои сотрудники товарищи-рабочие, даже все так называемые революционные группы разных направлений гарантируем неприкосновенность его личности. Пусть он выйдет, как истинный царь, с мужественным сердцем к своему народу и примет из рук в руки нашу петицию. Этого требует благо его, благо обитателей Петербурга, благо нашей родины.
Иначе может произойти конец той нравственной связи, которая до сих пор еще существовала между русским царем и русским народом. Ваш долг, великий, нравственный долг перед царем и всем русским народом немедленно, сегодня же, довести до сведения его императ. величества как все вышесказанное, так и приложенную здесь нашу петицию. Скажите царю, что я, рабочие и многие тысячи русского народа мирно, с верою в него, решили бесповоротно идти к Зимнему дворцу.
Пусть же он с доверием отнесется на деле, а не в манифестах только к нам.
Копия с сего как оправдательный документ нравственного характера снята и будет доведена до сведения всего русского народа.
8 января 1905 г. Свящ. Гапон».
— Скажите мне откровенно, что все это значит? — спросил меня министр, [123] когда мы остались одни. Я, в свою очередь, попросил его сказать мне откровенно, не арестуют ли меня, если я буду говорить без опаски. Он как будто смутился, но затем, после некоторого размышления, ответил «нет» и затем торжественно повторил это слово. Тогда я рассказал ему об ужасных условиях, в которых находятся рабочие и народ в России.
— Страна, — сказал я, — переживает серьезный политический и экономический кризис; каждое сословие предъявляет свои требования, жалуется на свои нужды, выражая их в своих петициях к царю; настал момент, когда и рабочие, жизнь которых очень тяжела, желают также изложить свои нужды царю. При этом я вручил ему копию нашей петиции. Всего было сделано только 15 копий. Одиннадцать было роздано по отделам нашего союза, одна на лучшей бумаге для государя, по одной министрам внутр. дел и юстиции и одна для меня (я отдал ее корреспонденту одной английской газеты, высказав при этом надежду, что и нам Господь дарует те права, которыми пользуется английский народ). Поэтому я был очень удивлен, когда Муравьев сказал мне, что у него уже есть такая копия.
123
Муравьев, Николай Валерианович (1850–1908), министр юстиции (1894–1905). Свою служебную карьеру он сделал благодаря своей обвинительной речи по делу о убийстве Александра II 1 марта 1881 г. (см. стенографический отчет о деле первомартовцев), будучи прокурором Петербургской судебной палаты. Об этом эпизоде и говорит Гапон, убеждая Муравьева «смыть пятно», наложенное им на себя «преследованием тех, кто боролся за свободу».
Взяв мою, он внимательно просмотрел ее и затем простер руки с жестом отчаяния и воскликнул: «Но ведь вы хотите ограничить самодержавие!»
— Да, — ответил я, — но это ограничение было бы на благо как для самого царя, так и его народа. Если не будет реформ свыше, то в России вспыхнет революция, борьба будет длиться годами и вызовет страшное кровопролитие. Мы не просим, чтобы все наши желания были немедленно удовлетворены, мы удовольствуемся удовлетворением наиболее существенных. Пусть простят всех политических и немедля созовут народных представителей, тогда весь народ станет обожать царя. — Глубоко взволнованный, я, пользуясь важностью момента, прибавил: «Ваше превосходительство, мы переживаем великий исторический момент, в котором вы можете сыграть большую роль. Несколько лет тому назад вы запятнали себя преследованием тех, кто боролся за свободу. Теперь вы имеете случай смыть то пятно. Немедля напишите государю письмо, чтобы, не теряя времени, он явился к народу и говорил с ним. Мы гарантируем ему безопасность. Падите ему в ноги, если надо, и умоляйте его, ради него самого, принять депутацию, и тогда благодарная Россия занесет ваше имя в летописи страны». Муравьев изменился в лице, слушая меня, но затем внезапно встал, простер руку и, отпуская меня, сказал: «Я исполню свой долг».
Когда я спускался по лестнице, меня поразила мысль, что эти загадочные слова могли иметь только тот смысл, что он поедет к царю посоветовать стрелять без колебания. Тогда я подошел к телефону в сенях и, вызвав министра финансов Коковцева, [124] рассказал ему о случившемся и просил его содействия к предотвращению кровопролития.
Ответа я не слышал, так как меня разъединили.
С этого момента я был убежден, что произойдут серьезные беспорядки, но остановить движение было уже невозможно, не погубив всего его будущего. Чтобы предупредить народ о том, что его ожидает, я послал делегатов в Колпино, а сам объехал все 11 отделов союза. В каждом отделе я говорил рабочим, что они должны завтра идти со своими женами и детьми и что если государь не захочет нас выслушать и встретит пулями, то у нас нет более царя.
124
Коковцев, Владимир Николаевич, министр финансов (начало 1904 г. — по октябрь 1905 и с 1906 по январь 1914 г.). После смерти Столыпина был назначен 9 сентября 1911 г. председателем совета министров. Его отношение к общественности характеризуется знаменитой фразой, брошенной им публично на заседании Государственной думы 24 апреля 1908 г.: «У нас парламента, слава богу, нет». После 9 января 1905 г. Коковцев проводил мысль, что одними суровыми мерами начавшееся рабочее движение подавить нельзя и что необходимо идти на некоторые уступки.
В течение последних трех дней возбуждение в Петербурге все возрастало. Все заводы, фабрики и мастерские постепенно прекращали работу, так что вскоре не осталось ни одной дымящейся трубы во всем городе. Несмотря на то, что открытые манифестации не дозволены в России, настроение народа ясно сказывалось. Тысячи мужчин и женщин постоянно собирались в помещениях рабочего союза; председатели и вожаки беспрерывно говорили собравшимся, объясняя им содержание петиции к царю, и подготовляли процессию к Зимнему дворцу.
После каждой речи присутствующие приглашались в соседнюю комнату для подписи. Таким образом было собрано более 100 тыс. подписей и знаков за неграмотностью. Что сталось со всеми этими подписями в дальнейшем, я не знаю.
Глава четырнадцатая
Последние приготовления
Свои разъезды от отдела к отделу я делал в санках, запряженных быстрою лошадью, управляемой преданным мне кучером, и, чтобы не быть узнанным, я надевал поверх рясы шубу и обыкновенную шапку. В помещении второго отдела было до того жарко, что многие лишились сознания, и собрание прерывалось восклицаниями: «Я задыхаюсь!» А в помещении рабочего клуба за Нарвской заставой от недостатка воздуха погасли лампы, и мы должны были продолжать наш митинг на дворе. Стоя на бочке, при освещении фонаря, под открытым звездным небом, я читал 10-тысячной толпе содержание нашей петиции. Это было величественное и трогательное зрелище. [125]
125
Яркое описание последних митингов перед 9 января, составленное на основании записей рассказов участников, дает Л. Гуревич в своей статье «Народное движение в Петербурге 9 января 1905 г.» («Былое», 1906, № 1 и отдельное издание). Ср. также современные номера нелегальных «Вперед», «Искра», «Революционная Россия» и «Освобождение».