История моей жизни
Шрифт:
Как раз в это время была получена телеграмма о сдаче Порт-Артура. [101] Известие это вызвало большое негодование среди народа, и решимость действовать еще более окрепла. Когда я собрал наиболее влиятельных рабочих завода и спросил их, могут ли они остановить всю работу, они ответили утвердительно.
Следующие три дня прошли тихо. Наступил праздник Рождества. Для каждого отдела союза мы устроили елки, на которых веселились более 5 тыс. детей. Члены союза имели право приводить не только своих детей, но и сирот и подкидышей, которых так много в Петербурге. Каждый получил какой-нибудь маленький подарок, а сиротам раздавали материю на платье. На этих елках мы говорили с рабочими и их женами; несколько тысяч прошло через наши залы, и всюду раздавались речи, в которых судьба уволенных рабочих была преобладающей темой.
101
Сдача Порт-Артура произошла 20 декабря 1904 г.
Я был в страшной тревоге, сознавая, что судьба нашего союза находится на краю пропасти. Если нас вынудят забастовать, то мы должны, по крайней мере, сделать из этой забастовки событие государственной важности, придав ей политический характер. Сдача Порт-Артура послужила нам для этого предлогом. Я снова собрал своих 32 помощников и сказал им, что, по-моему, наступило время подать царю нашу рабочую петицию. [102] Они согласились со мной и обещали начать агитацию в пользу всеобщей забастовки, я же обещал приготовить к тому времени текст петиции. С каждым днем росло воодушевление рабочих. [103] Накануне нового года я в последний раз ходил к Смирнову — три часа беседовал с ним в надежде избежать забастовки, но безуспешно. [104]
102
Приведенная Гапоном выше резолюция («Заявить через градоначальника высшему правительству, что отношение труда и капитала в России ненормально») была вынесена 27 декабря на собрании представителей всех 11-ти Отделов.
Если память не изменяет А. Е. Карелину, то на этом же собрании был утвердительно решен вопрос о немедленной подаче (чему противился Гапон) петиции с заявлением о рабочих нуждах. «Надо сказать, — пишет Карелин, — что Гапон и часть партийных товарищей находили, что еще не время действовать, что с петицией ничего не выйдет. Впечатление получалось такое, что половина собрания за петицию, а другая против, Гапон был руководителем, и могло выйти так, что как он решит, так и будет. Но вот один рабочий простыми словами сказал:
— Товарищи! Зубатовцы оправданы теми забастовками, которые затем приняли политическую окраску; зубатовцы оправдали себя, смыли пятно, лежавшее на них. Нас тоже называют провокаторами, Гапона чуть ли не охранником, мы этой петицией смоем незаслуженное пятно.
С собранием сделалось что-то странное. Даже те, которые не хотели идти подавать петицию, сразу же согласились. Вопрос был решен единогласно после простых слов рабочего. Гапон и говорит:
— „Стачку сорвать хотите — срывайте!“»
103
28 декабря Гапон с депутацией был у градоначальника Фуллона и имел с ним приводимый выше разговор. 28 же декабря у Чижова была депутация вместе с Архангельским. Чижов отвел Архангельского на том основании, что он не представитель «Собрания», а депутации сказал, что по уставу общество не уполномочено выступать в качестве поверенного за отдельных потерпевших, и предложил уволенным рабочим самим прийти к нему 29 января. После этого у него была беседа в частном порядке с Архангельским как с представителем прессы. 29 декабря была депутация во главе с предс. правления «Собрания» И. В. Васильевым у директора Путиловского завода Смирнова. Был ли у последнего Гапон и говорил ли с ним «три часа» — подтверждения в документах не имеется.
104
В дополнение к запискам Гапона о депутации к директору Путиловского завода Смирнову приводим его объявление рабочим от 30 декабря 1904 г. из дела департамента полиции, IV дел., 1905, № 4, ч. I.
«Объявление. Сим объявляю по заводу о нижеследующем: вчера, 29 декабря, ко мне явилась депутация из четырех лиц, наименовавших себя уполномоченными членами „Собрания русских фабрично-заводских рабочих г. Петербурга“, устав коего утвержден правительством.
Цель свою депутация объяснила: обратить внимание на неправильное действие одного мастера нашего завода, которое выразилось будто бы в неправильном увольнении четырех рабочих, причем депутация объявила, что действия этого мастера рассматривались уже в общем собрании фабрично-заводских рабочих г. С.-Петербурга.
Выслушав это заявление, я убедился из справки, данной мне заведующим на заводе разбором претензий рабочих Е. Е. Иогансеном, что ни один из указанных рабочих не заявлял ему жалоб на неправильное его увольнение; кроме того, выяснилось, что из четырех рабочих уволен только один за неумелую работу, да и тот окончательно уволен был уже после перевода его на испытание к другому мастеру, показавшее малую его способность, по сравнению с другими мастеровыми; из остальных же трех рабочих, указанных депутацией, одному в декабре даже не было объявлено об увольнении, второму хотя и был объявлен расчет за прогулы, но, после его письменного обещания не делать больше прогулов, расчет отменен, а третий, явившись за больничной запиской после невыхода на работу, сам прекратил посещение завода — чем и подвергает себя увольнению.
Мною было указано депутации, что я считаю ее заявление малоуместным и что разборы претензий рабочих должны, прежде всего, производиться на самом заводе, по заявлению самих рабочих, а не по заявлению учреждения, постороннего заводу, которое легко может впасть в ошибку и, кроме того, вопреки утвержденному уставу, обнаруживает вмешательство во внутренние дела завода, что мною и усматривается по тому тону, которым говорила со мною депутация.
После этого депутация решилась прибегнуть даже к угрозам, выразив, что такое мое отношение к делу может кончиться для завода очень плохо.
Убедившись окончательно, что депутация от имени „Собрания русских фабрично-заводских рабочих гор. Петербурга“ проявила явное стремление нарушить утвержденный правительством устав для этого общества, я считаю своим долгом поставить об этом в известность всех тех рабочих завода, которые состоят в вышеупомянутом обществе, которому я до сего времени оказывал содействие.
Вместе с сим, о таком нарушении устава „Собрания русских фабрично-заводских рабочих гор. Петербурга“, мною доведено до сведения г. С.-Петербургскому Градоначальнику».
Свою деятельность в пересыльной тюрьме я продолжал и заинтересовал ею не только заключенных, но и тюремную администрацию. Раньше я был приглашен на открытие новой тюрьмы в Царском Селе, а также на богослужение 7 января в главном тюремном управлении, но так как забастовка была уже в полном разгаре, то меня вежливо предупредили, что торжество отложено.
2 января, по моему предложению, было решено, что забастовка на Путиловском заводе начнется завтра. Условлено было, что сперва прекратит работу одна часть мастерских, рабочие которых придут процессией по другим мастерским и остановят работу. [105]
105
После переговоров 29 декабря и объявления Смирнова от 30 декабря стало ясным, что администрация на уступки не пойдет и что забастовка неизбежна. Поэтому в Нарвском отделе на воскресенье, 2 января, было созвано экстренное собрание, на котором присутствовали рабочие как Путиловского, так и других заводов. Гапон вскользь и говорит об этом собрании.
Все произошло, как было условлено. В назначенный час 13 тысяч человек прекратили работу. Администрация была, конечно, поражена и испугана. Директор Смирнов, весьма гордившийся своим красноречием, вышел к толпе и сказал, что «лучше бы оставили эти шутки и избрали делегацию, так как, может быть, он и может удовлетворить их желания». Рабочие ответили, что теперь у них другие требования и что делегацию они пошлют только с условием, что отец Гапон будет в ней участвовать. Смирнов на это не согласился и даже не удержался, чтобы не сказать, что я-то и есть враг рабочих и веду их к гибели, что едва не привело к печальному инциденту. Один из рабочих, малоросс, высокий смуглый парень выхватил свой нож и бросился на Смирнова, который быстро скрылся. Полицейский офицер также старался убедить рабочих стать на работу, но безуспешно. [106]
106
К восьми часам 3 января Путиловский завод стал, так как Смирнов наотрез отказал в выполнении предъявленных к нему требований. Гапон прибавляет еще эпизод о попытке одного рабочего ранить или убить Смирнова, но донесение охранного отделения этого факта не подтверждает; напротив, оно подчеркивает, что рабочие разошлись мирно.
Я тем временем сидел дома, тревожась и волнуясь, не зная, что происходит на заводе; наконец, я не выдержал, сел на извозчика и поехал на Путиловский завод. [107] Дорогой я узнал все от одного из рабочих, с которым и поехал на завод. Когда мы подъехали к заводу, мы увидели громадную толпу, наполнявшую двор завода и примыкающие к нему улицы. Меня встретили криками: «Отец Гапон приехал». Пока мне не очистили дороги, я не мог пробиться сквозь толпу. Встав на повозку, я обратился к рабочим с речью. Помню только, что я хвалил их за их действия, сравнивая с старым дубом, ожившим после мороза под теплым веянием весны. Я говорил им о том, что внимание всего города обращено на них, что их желание заступиться за своих товарищей, выброшенных с их семействами на голодную смерть, вполне справедливо, а между тем начальство отвечает им только репрессиями. «Имеем ли мы или не имеем права защищать своих товарищей?» — спросил я. Вопрос этот вызвал гром аплодисментов. Тогда я прочел рабочим перечень наших требований, написанный в дополнение к просьбе об обратном приеме четырех уволенных рабочих.
107
Гапон, действительно, 3 января около часу дня приехал, но не на завод, как он говорит, а в Нарвский отдел и привез с собою составленный им или вернее его кружком проект требований к заводу. В своих записках он дает неточный текст их и, кроме того, присоединяет к привезенным требованиям также и те требования, которые были выработаны на собрании Нарвского отдела 3 января.
Содержание прочитанного было следующее:
1) цена на контрактные работы (срочные) должна быть устанавливаема не произвольным решением мастеров, а по взаимному соглашению между начальством и делегатами от рабочих;
2) учреждение при заводе постоянной комиссии из представителей администрации и рабочих для разбора всех жалоб, причем без согласия комиссии никто не мог быть уволен;
3) восьмичасовой рабочий день; на этом пункте не настаивали, откладывая его до выработки соответственного законодательства;
4) увеличение поденной платы женщинам до 70 коп. в день;
5) отмена сверхурочных работ, за исключением добровольного соглашения, и тогда — двойная плата;
6) улучшение вентиляции в кузнечных мастерских;
7) увеличение платы чернорабочим до одного рубля в день;
8) никто из забастовавших не должен пострадать;
9) за время забастовки должно быть заплачено.
Все пункты были приняты под единодушные рукоплескания, и, по моему совету, немедленно было приступлено к переписке требований для распространения их по всем фабрикам и заводам в городе. Затем мы организовали забастовочный комитет, имевший целью помогать забастовщикам, без различия отделений союза. Денежный сбор должен был производиться у ворот заводов и на митингах. С этого дня наплыв новых членов союза стал страшно увеличиваться, и мы решили между собой, хотя это и противоречило утвержденным правилам устава, [108] чтобы все поступления шли на расходы по забастовке. Помощь забастовщикам выдавалась не денежная, а припасами. Все отделения союза несли массу чая, сахара, хлеба, картофеля для раздачи забастовщикам.
108
См. выше — выдержки из устава — примечание 3 к § 2; примечание это было внесено по требованию департамента полиции при рассмотрении проекта устава.
Глава двенадцатая
Стачка разрастается
Мы решили, что если в течение двух дней требования наши не будут удовлетворены, распространить стачку на Франко-русский судостроительный и Семянниковский заводы, на которых насчитывалось 14 тыс. рабочих. Я избрал именно эти заводы, потому что знал, что как раз в это время они выполняли весьма серьезные заказы для нужд войны. [109]
3 января Фуллон говорил со мной по телефону. Он был в большом волнении. Он виделся с Витте, который добился возвращения одного рабочего и обещания принять еще двух. Оставался только один, и Фуллон просил меня прекратить забастовку. Я ответил, что поздно; теперь это не было только вопросом об обратном приеме 4 рабочих. Теперь каждая мастерская предъявляла свои требования, и я мог только посоветовать администрации Путиловских заводов устроить совещание с председателями отделов моего союза и делегатами от забастовщиков. В качестве гарантии я просил Фуллона дать мне слово, что ни один из делегатов не будет арестован или наказан, и так как, несомненно, они попросят меня сопровождать их, то, чтобы и я был гарантирован от ареста. Фуллон обещал и в то же время признался, что не доверяет мне, и напомнил о доносе вел. кн. Сергея Александровича. «Знаете ли, — сказал Фуллон, — что, если бы Плеве не был убит, вы бы давно были высланы из Петербурга». [110] На это я возразил ему, что я всегда говорил ему правду, тогда как другие обманывали его. «В вашей власти арестовать меня, — сказал я, сознавая, что от этого разговора зависит все будущее рабочего движения, — но предупреждаю вас, что, если в течение двух дней не будут удовлетворены желания путиловских рабочих, забастовка распространится еще на некоторые заводы, и, если и тогда администрация будет продолжать упорствовать, рабочие всего Петербурга присоединятся к забастовке. В рабочем классе масса недовольных. До настоящей минуты все требования только экономические, но если вы не пойдете на уступки, чтобы предупредить взрыв, то дальше будет хуже. Но, по крайней мере, не употребляйте силы, не приводите казаков. Может быть, рабочие захотят подать петицию царю, так не бойтесь: все будет тихо и мирно. Рабочие желают только, чтобы услышали их голос».
109
Франко-русский завод забастовал не 5 января, как пишет Гапон ниже, а 4-го; Семянниковский завод стал 5 января; 7 января забастовала Резиновая мануфактура. По приблизительному подсчету охранного отделения, 4 января бастовало около 15 000 рабочих; 5 и 6 января — до 26 000, 7 января — 375 заведений с 105 000 чел.; 8 января — 456 заведений со 111 000 человек; после расстрела 9 января бастовало 625 заведений с 125 000 рабочих.
110
См. выше предписание министра внутренних дел петербургскому градоначальнику — примеч. 82.
В конце разговора Фуллон снова подтвердил свое обещание, что ни я, ни один из делегатов не будет арестован. Рабочие решили не соглашаться на частичные уступки.
4 января правительство сделало новую попытку принудить меня отговорить рабочих от их намерения. Начальник главного тюремного управления Стремоухов, [111] личный друг министра юстиции Муравьева, призвал меня к себе и, в присутствии инспектора тюрем, сказал, что ему поручено уговорить меня убедить рабочих стать на работу; при этом он намекнул мне, что если я этого не сделаю, то лишусь места священника в пересыльной тюрьме.
111
Стремоухов, Андрей Михайлович, действительный статский советник — О Ник. Валер. Муравьеве см. ниже, примеч. 123.
— Если это угроза, — сказал я, — то я предупреждаю, что буду действовать только согласно моим убеждениям. — Разговор резко оборвался после того, как я сказал, что они могут действовать, как найдут для себя удобным, но что и я оставляю за собой свободу действий.
В тот же самый день вечером я собрал депутацию из ста человек, и мы на заводе ожидали Смирнова. На всем заводе было только двое полицейских. После долгих разговоров на различные темы Смирнов отказал нам во всех наших требованиях. [112] Я предупредил его, что в таком случае вся ответственность падает на него, и мы оставили завод, сопровождаемые полицейскими, и отправились прямо на собрание, где я и доложил о происшедшем. Легко себе представить, с каким негодованием было встречено сообщение. Рабочие решили твердо стоять на своем.
112
Переговоры депутации во главе с Гапоном с директором завода Смирновым состоялись вечером в 6 часов 4 января.
Так окончился второй день забастовки. Фуллон снова говорил со мной, причем сказал, что не может больше ничего сделать. Сознавая, что с своей стороны я сделал все, чтобы сохранить мир, я решил, что другого исхода не было, как всеобщая забастовка, а так как забастовка эта несомненно вызовет закрытие моего союза, то я и поспешил с составлением петиции и последними приготовлениями.
5 января забастовали Франко-русский и Семянниковский заводы. [113] Рабочие разошлись по отделам союза. Исчезло различие между членами союза и посторонними лицами, и, без предварительного соглашения, мы сделались центром и представителями всего движения. Я пригласил вожаков революционной партии [114] присоединиться к нам и поддержать забастовку, сознавая, что в данную минуту всякая помощь, откуда бы она ни шла, была хороша. Когда революционеры пришли на митинг, то рабочие вначале отнеслись к ним недружелюбно, но я постарался сгладить отношения и примирить их. [115]
113
5 января Гапон вместе с депутацией был в правлении Путиловского завода, о чем он не упоминает в своих записках.
114
«Я пригласил вожаков революционной партии присоединиться к нам», — пишет Гапон. Конечно, это только фраза, лишний раз рисующая стремление Гапона выдвинуть себя на первый план, приписать все своему влиянию. На самом деле, никаких приглашений не было. Социал-демократы, преимущественно меньшевики, еще с самого начала забастовки, не будучи не только приглашенными, но, наоборот, даже изгоняемые с собраний, уже пытались выступить с социал-демократической программой. Так было вначале, а 7 и 8 января социал-демократы настолько овладели за Невской заставой массою, что уже стали говорить, что при гапоновском отделе состоят особые должностные лица, называемые социал-демократами, и Гапон предложил устроить совещание с ними, которое и состоялось 7 января.
115
4 января 1905 г. датирована первая социал-демократическая прокламация по поводу начала петербургской стачки. Выпущена она «Петербургской группою при Центральном Комитете РСДРП», т. е. меньшевиками. В прокламации выставлены требования: 1) образование комиссии из представителей рабочих и администрации, в которой решались бы вопросы об увольнении рабочих и о наложении штрафов; 2) повышение заработной платы; 3) 8-часовой раб. день; 4) отмена сверхурочных работ; 5) ограничение труда малолетних; 6) вежливое обращение администрации; 7) политические свободы и учредительное собрание. — 5 январем датирована вторая прокламация — Петербургского Комитета РСДРП, т. е. большевистская.