История моей жизни
Шрифт:
Перед возвращением своим в Петербург я провел некоторое время в деревне у своего отца, и, так как финансы мои, благодаря моим расходам на петербургский союз, были в весьма плохом состоянии, и, кроме того, мне необходимо было нанять гувернантку для моих детей, я попросил отца заложить его дом и землю. Отец исполнил мое желание и вручил мне 750 руб.
Как раз в это время принесли телеграмму, сообщавшую об убийстве Плеве 15 июля 1904 г. Я лично был очень огорчен смертью Плеве, так как надеялся повлиять на него в смысле получения правительственной ссуды, чтобы дать возможность рабочим столицы приобретать дома в собственность. Кроме того, я уважал Плеве за твердость его воли, энергию и ум. Лица, с которыми мне приходилось говорить об убийстве Плеве, в большинстве случаев относились к нему безразлично, и только немногие высказывали сожаление. В ту минуту ничто не указывало на то, что убийство это внесет какие-либо перемены в правительственную политику.
Я быстро прервал свой отпуск и вернулся в Петербург, так как некоторые члены моего тайного комитета писали мне, что началось разногласие между различными отделами союза. Одновременно стало известным, что вел. кн. Сергей написал Плеве донос на меня. К счастью, донос запоздал — Плеве был уже убит, а градоначальник Фуллон заболел, и к тому времени, когда он выздоровел, обстоятельства настолько переменились, что дело мое было забыто, и мне легко было вернуть себе расположение Фуллона.
Чтобы восстановить мир между членами союза, я устроил 6 августа вечер в большом зале Павлова — одном из лучших помещений в Петербурге. [83] Рабочие, около тысячи человек, пришли большой толпой с их женами и детьми. На этот вечер я пригласил известных артистов, чтобы они пели и играли. Кроме того, у нас был свой духовой оркестр. Собрание открылось многочисленными речами, посвященными делу союза; на столе лежали чертежи и отчетные книги, чтобы каждый мог сам убедиться в честности и целесообразности делопроизводства. Генерала Фуллона, снова посетившего нас и проходившего к столу, рабочие встретили радостными восклицаниями. Я знал, что теперь я могу на него рассчитывать. Мужчины и женщины были весьма довольны, что находятся в великолепном зале, в центре города, на своем собственном вечере и слушают концерт.
83
Первое общее собрание членов в зале Павловой состоялось не 6 августа, как пишет Гапон, а 19 сентября 1904 г.
Со всех концов столицы стали поступать ко мне просьбы об открытии новых отделов союза, и хотя, ввиду скудости средств, мы должны были быть расчетливыми, но в октябре у нас было уже 9 отделений с 5 тысячами платных членов, а в следующем месяце уже одиннадцать — с семью тысячами членов. [84] Два месяца спустя, когда уже началась общая забастовка, мы насчитывали 20 тыс. членов, и если бы мы могли действовать еще несколько месяцев без помехи, то, вероятно, что к нам примкнули бы все рабочие всего Петербурга. Не следует забывать, что это была единственная прочная рабочая организация в России.
84
Одиннадцать отделов «Собрания», о которых говорит Гапон, были действительно открыты до декабря 1904 г. и организовывался двенадцатый отдел — в Сестрорецке. Со времени открытия отделов, к концу 1904 г., как пишет в своих воспоминаниях И. И. Павлов («Минувшие Годы», 1908, № 3, с. 41–57), между Гапоном и так называемыми «штабными» (первоначальный тесный кружок рабочих, группировавшийся вокруг Карелиных) стали намечаться разногласия. До этого времени, когда работа была сосредоточена в одном месте, этой группе легко было держать Гапона под своим контролем. Теперь же, когда приходилось разбрасываться по отделам, явилось и много поводов к разногласиям. Стало заметным, что Гапон старался освободиться из-под опеки и гнуть свою какую-то линию, для чего в отделы пытался проводить своих людей, которых у него было слишком мало.
Для каждого нового отдела союза мы нанимали большое помещение, и излишне описывать то удовольствие, с каким рабочие и их семьи собирались в эти клубы после дневной работы. Сначала женщины очень восставали против этих собраний, говоря, что мужчины так увлекутся, что будут все время проводить там. Тогда мы решили, что женщины каждого отдела будут иметь для своих собраний один день в неделю, и это успокоило их. [85]
При открытии коломенского отдела произошел неприятный случай. Генерал Фуллон, все более и более интересовавшийся нашими собраниями, [86] пригласил фотографа снять всех присутствовавших, включая его и меня. Мне это очень не понравилось, так как я предвидел время, когда начнется смута и полиции эта фотография будет очень полезна; но я счел лучшим не возбуждать подозрения.
85
Организаторшей работы среди женщин-членов «Собрания» была Вера Марковна Карелина, старая социал-демократка (с 1890-х гг.).
86
Сочувственное отношение градоначальника Фуллона к Гапону и к его делу в значительной степени способствовало широкому развитию работы «Собрания», и в этом была несомненная заслуга Гапона. Очевидно, Фуллон, сильно доверяя Гапону и его докладам, закрывал глаза на многое, что делалось и не было предусмотрено уставом, или на то, что было предусмотрено уставом, но не выполнялось.
Когда я окончил окропление нового здания святой водой и рабочие стали подходить целовать крест, то некоторые из них целовали при этом руку Фуллона. Это так возмутило меня и моих помощников, что я на этот раз не мог скрыть своих чувств, и, когда генерал Фуллон уехал, я горячо стал говорить с рабочими. Рассказал им историю бедного Лазаря, разъяснил им, что на свете есть бедные и богатые и отношения между ними никогда не могут быть хорошими. Фуллон на стороне богатых, и ему нет никакого дела до бедных, и если он оказывает им какие-либо милости, то это только евангельские крохи Лазаря со стола богатого, и заключил упоминанием о сохранении собственного достоинства и самоуважения.
Все отделы союза были связаны между собой совместной работой, направленной на преуспеяние рабочего движения. С этой целью мы пригласили поляков, финнов и евреев примкнуть к нам. [87] Через шесть месяцев своего существования наш союз стал приносить доход, и мы открыли потребительские лавки и чайные.
Война в Манчжурии, длившаяся уже почти год, не повлияла на нас в том размере, как она повлияла на некоторые города на юго-западе и востоке империи. Вначале рабочие хотя и не высказывали интереса к войне, все же сочувствовали ей, желая побед русскому оружию и предполагая идти добровольцами. «Япошки, наверное, скоро будут разбиты», — с насмешкой говорили они. Но вскоре настроение изменилось. Слух о том, как офицеры в Порт-Артуре танцевали в тот момент, когда японцы минами атаковали наш флот, вызвал большое негодование. Позднее же, когда выяснилась вся неспособность вождей армии и флота, все злоупотребления, вся деморализация и когда, наконец, поражение за поражением стали сыпаться на головы самоотверженного войска, рабочие возненавидели войну и все смелее и смелее стали критиковать ответственное и во всем виновное правительство. [88] Я стал разъяснять рабочим все происходящее, и они, слушая о том, сколько Куропаткин взял с собою икон, саркастически улыбались.
87
Приглашения «поляков, финнов и евреев» противоречили основному пункту устава, так как в нем особенно подчеркивалось, что «Собрание» является собранием русских фабрично-заводских рабочих. В данном случае Гапон говорит правду, и несмотря на то, что, согласно воспоминаниям И. Павлова, — «на практике евреев не любил», однако «не раз говорил, и говорил без всякого постороннего принуждения, что наступила пора привлекать евреев к общей работе и что теперь общие усилия очень желательны» («Минувшие Годы», 1908, № 3, с. 45).
88
Значение военных неудач для пропаганды в «Собрании» отмечается, кроме Гапона, и Варнашевым (Историко-Революционный Сборник, I, с. 200) и Павловым («Минувшие Годы», 1908, № 3, с. 47); последний в дополнение к запискам Гапона сообщает и характер пропаганды: «Был намечен кружок наиболее развитых рабочих, который выработал, под руководством Гапона, целый план действий. На обязанности этого кружка лежало внимательно следить за газетными статьями и отмечать самые животрепещущие и наиболее отвечающие моменту. Затем статьи эти сообща обсуждались, распределялись роли и по намеченному плану с надлежащим освещением или прочитывались целиком, или излагалось их содержание на рабочих собраниях…»
Большое влияние на рабочее движение имела перемена в отношениях правительства к интеллигентным классам, так называемая «весна», начавшаяся с назначением князя Святополк-Мирского на место Плеве. [89] Убийство Плеве нанесло смертельный удар бюрократической системе, и на время правительство, основательно напуганное, не имело смелости даже пытаться подавлять многочисленные демонстрации прогрессивного направления, которые последовали немедленно. Это и была та возможность, в которой я так нуждался. Как только стало немного свободнее, я пригласил студентов и других образованных людей читать лекции во всех наших отделениях по различным политическим вопросам, как, например, различные формы правления, для того, чтобы подготовить эти тысячи рабочих, на которых наше влияние все усиливалось, к наступавшему кризису народной жизни. Я старался сблизиться с соц. — демократами и соц. — революционерами, чтобы, в случае надобности, мы бы все могли работать вместе, но они сторонились и относились с подозрением к моей организации благодаря благосклонному отношению к нам Фуллона.
89
Святополк-Мирский, князь Петр Дмитриевич, род. 1857 г., генерал-адъютант; с 1900 г. командир отдельного корпуса жандармов; после смерти Плеве и до назначения генерал-губернатором Трепова был министром внутренних дел. О так называемой «весне», как обыкновенно характеризуют его управление министерством, см. в книге Л. Троцкого «1905 г.», М., 1922.
В ноябре 1904 г. состоялся большой съезд земских деятелей, [90] сопровождавшийся петицией присяжных поверенных [91] о восстановлении законности и свободы. Я не мог не видеть, что близок момент, когда свобода будет вырвана из рук притеснителей, и в то же время страшно боялся, чтобы, за отсутствием поддержки со стороны народных масс, борцы за свободу не потерпели поражения. [92] На одном из совещаний с интеллигентными либералами я спросил их, каким образом рабочие могут содействовать борьбе. Те посоветовали мне, чтобы и рабочие с своей стороны написали петицию правительству; [93] но я не верил, чтобы она имела успех, если не будет сопровождаться большой рабочей забастовкой. В это время я еще верил в добрые намерения царя, находясь под влиянием слов Нарышкиной. Некоторые конституционные права мне казались абсолютно необходимыми. Я представлял себе царя чрезвычайно добрым и благородным и считал, что если обратиться к нему непосредственно с такой просьбой, то он немедленно ее исполнит. В самом начале, восемь месяцев тому назад, я высказал свое мнение о таковой петиции членам тайного комитета.
90
Состоявшийся в Петербурге, несмотря на запрещение правительства, земско-городской съезд в своих заседаниях 6–8 ноября 1904 г. принял резолюцию о необходимости проведения в жизнь принципов: неприкосновенности личности, свободы слова, печати, собраний, союзов, уравнения прав, изменения положения крестьян и участия в законодательстве народного представительства как особого выборного учреждения.
91
Оба упоминаемые Гапоном события не «сопровождали» друг друга. Земский съезд состоялся 6–8 ноября, а 20 и 21 ноября состоялось собрание присяжных поверенных и их помощников по поводу сорокалетия судебных уставов. Не допущенные в помещение Окружного суда прокурором Судебной палаты Вуичем, присяжные поверенные собрались в Городской думе и вынесли резолюцию о необходимости народного представительства и что без признания за всеми гражданами равных прав, без гарантии неприкосновенности личности и жилища, без свободы совести и вероисповедания, свободы печати, собраний и союзов невозможна правильная организация отправления правосудия (Сборник «Наша Страна», 1907, с. 37).
92
В ноябре 1904 г. мы присутствуем при втором моменте в истории петиции 9 января (о первом — март 1904 г. сказано выше). Можно считать, что в ноябре месяце идея рабочей петиции окончательно окристаллизовалась.
93
Когда происходило совещание с интеллигентами, о котором говорит Гапон, точно установить нельзя — было оно, очевидно, в начале или средине ноября.
Я собрал у себя на дому 32 человека из наиболее просвещенных рабочих и много читал с ними и обсуждал программу того, что мы называли рабочей петицией. [94] Несмотря на то, что рабочее движение началось так недавно и развивалось с такой быстротой и нам так неожиданно пришлось выступить публично, — несмотря на все это, мы были крепко сплочены и воодушевлены относительно содержания этой петиции. Мы отнеслись к делу очень серьезно и предварительно торжественно поклялись хранить полную тайну; также условились мы, чтобы, в случае ареста одного из членов комитета и отказа освободить его, поддержать наше требование забастовкой. В это же время владельцы фабрик и заводов, встревоженные быстрым развитием нашего общества и независимой манерой его членов держаться и испуганные возрастающей силой «собрания», решили последовать примеру Зубатова и пригласить некоторых из его агентов для организации официального союза для конкуренции с нашим. [95] Но, несмотря на покровительство хозяев, несмотря на повышение членов союза по службе, союз этот не развивался, так как рабочие относились к нему крайне недоверчиво.
94
«Собрание 32 человек», о которых говорит Гапон, — собрание одиннадцати председателей отделов со своими «штабами», состоявшееся 28 ноября 1904 г. Дату эту точно указывают участники собрания, так как в этот день была студенческая демонстрация на Казанской площади, кончившаяся избиением демонстрантов. На этом собрании должна быть принята «программа пяти» под видом петиции или резолюции на предмет выступления «Собрания». Краткий отчет о нем см. в воспоминаниях Варнашева (Историко-Революционный Сборник, I, с. 201–202).
95
В октябре (а не в ноябре, как пишет Гапон) под покровительством фабричного инспектора Литвинова-Фалинского, А. М. Ушаков, Д. В. Старожилов, В. И. Пикунов — старые «зубатовцы» (о них см. выше — примечание 66) образовали «СПБургское общество взаимопомощи механических рабочих».
Хотя требование обществом реформ и разрасталось в колоссальных размерах, но мне казалось, что наша рабочая петиция должна быть подана только в один из критических моментов, вроде падения Порт-Артура, поражения эскадры Рождественского, казавшегося неизбежным, но и при таких обстоятельствах необходимо было поддержать ее соединенными усилиями рабочего класса. [96] В начале декабря я созвал председателей отделов союза на совещание для обсуждения способа проведения более широкой агитации.
96
Гапон вскользь упоминает о причине своего разногласия со «штабными» в вопросе о подаче петиции: он боялся, что за отсутствием поддержки со стороны народной массы правительство не отнесется серьезно к рабочей петиции. Момент выступления Гапон связывал сначала с 19 февраля 1905 г., потом с моментом ожидавшейся гибели эскадры Рождественского. За ожидание этой катастрофы стояли, кроме Гапона, Кузин и Варнашев; на скорейшем выступлении настаивала группа во главе с Карелиным и Васильевым. Такое положение оставалось и в декабре, и даже когда подача петиции связывалась с Путиловской забастовкой, Гапон все же был сторонником более отдаленного срока подачи петиции и уступил только после жарких и долгих споров.
Та небольшая кучка свободолюбивых людей, которая до того служила идее свободы, была подобна утлому челну, плывущему по бурному морю, и, несомненно, должна была погибнуть, если вся масса рабочих не поспешила бы на помощь. Если же она действительно шла навстречу требованиям рабочих классов, то для успешности действий необходимо было изменить и расширить программу реформ. Я сознавал, что правительство только в том случае отнесется серьезно к поданной нами петиции, когда мы будем грозить ему поддержать ее забастовкой всего рабочего населения Петербурга. Все согласились с моим мнением и занялись выработкой плана пропаганды. [97]
97
В показаниях, данных членами «Собрания» в 20-х числах января 1905 г. Вл. Иноземцевым и Вл. Ал-др. Яновым, говорится, что 12 декабря, на собрании председателей Отделов в квартире Гапона, появилось новое лицо, по фамилии Финкель (помощник присяжного поверенного Финкель был, собственно говоря, не новым лицом, так как еще с начала 1904 г. читал лекции и, как юрист, давал юридические советы членам «Собрания»). По словам Янова: «Финкель указал на то, что студенты поддерживают выставляемые ими требования демонстрациями; земцы, юристы и другие общественные деятели составляют и подают петиции с изложением своих требований, а рабочие остаются безучастны к этому, и предложил присоединиться к тому или другому способу заявления о своих требованиях, так как, если они этого не сделают, то другие, получивши что-либо по своим требованиям, — уже о рабочих не вспомнят, и они останутся ни при чем».