Чтение онлайн

Конечно же, первым я разбудила Александра. И естественно, что, как только его тело, придя в себя, превратилось в человека, я поспешила глянуть на его часы. Они стояли. ВСЕ ЧАСЫ, бывшие при нас – и механические, и электронные – перестали работать. Итак, мы лишились хронометрического отсчета времени, отныне оно становилось индивидуально, – личный палач каждого теперь было время. Конечно, мы были напуганы. Мы потеряли в причитаниях, совещаниях и попытках ремонта прорву времени. Естественно, я была в растерянности – как и все остальные, но только до тех пор, пока мне на ум не вернулись слова Незнакомца о неизбежной и близкой смене сезонов. Я была вынуждена действовать. В одиночку, мне пришлось, пинками и тычками, вдохновлять всю нашу… группу. Потом самой выполнять, и следить, что бы все остальные выполняли, Его инструкции (и торопить, и подгонять, и заставлять). Но мысли мои, большую часть времени вращались вокруг одного и того же: «Что Он такое – наш Незнакомец?» – не утверждаю, что эти размышления были беспристрастны, но…

Эта Его лекция, еще в лесу, о тех гигантских тварях – вообще-то я с ним согласна: знание убивает страх, или, по крайней мере, притупляет его, делает более осознанным, – управляемым. Но за чем их выставлять такими оригиналами в поведении, и совсем не упоминать о действительно важных генетических отличиях? На Земле (имеется в виду – на нашей Земле) не мало видов, практикующих такой же, или почти такой же тип сожительства. Достаточно упомянуть морских желудей, у которых, цитирую учебник: «редуцированные самцы паразитируют на самках». А с его знанием биологии, не ведать о подобных фактах может только человек, изучавший науку не на земных примерах (или не только не земных примерах). Это одно толкование, но возможны и другие. Да, признаю: я ни разу не уличила этого человека в прямой лжи, но, я убеждена, он многого не договаривал до конца, и – Он был очень умен. И я допускаю, что Он мог лгать нам, а для парня с головой да в наших условиях, сплести безупречный обман – не проблема. А цель вранья ясна: стремление оставаться вне, или над нашей группой. Плохо. Он не понимал (или не принимал) одного: его нимб святой непогрешимости к утру сильно потускнел, мы попривыкли к этому человеку, и нас начала серьезно раздражать его холодная отстраненность от нас, его высокомерие – его средневековость (весьма подходящее слово). И если нажим на нашу психику со стороны окружающей действительности еще сколько-то возрастет, это приведет к приступу агрессии в его сторону, и наверняка – к полному разрыву с ним отношений. Это было скверно – в данных условиях, и при данных обстоятельствах, это должно было кончиться однозначно: нашей смертью. В итоге, первое – я не должна поддаваться в общении с этим человеком наплывам эмоций, и второе – я обязана гасить любые трения между Ним и членами нашей группы. Этакая роль Его помощницы По Связям С Общественностью. С другой стороны, в его отношении к нам присутствовала и некая материя – некое подобие заботы (назовем ее Христианским Милосердием). Он нас подобрал, он нас взял с собой, хоть и ежу понятно: без нас ему было бы, как приговоренному к утоплению без камушка на шее. Скинешь груз – выплывешь, а с камушком, как говорится, еще неизвестно. Так и выходит, с одной стороны он нас от смерти спасает, а с другой – даже имени своего не назвал. Кто знает, каковы истинные его к нам чувства – этого «неземлянина», но на наш, «земной» взгляд, все его телодвижения в нашу сторону расшифровываются как: «Я вас терплю пока при себе, но с вопросами, а тем паче с советами, от меня отвяньте». Увы, моей «миссии миротворца» от его благотворительности не легче, поскольку положительный эмоциональный эффект этой филантропии настолько подавляется его вызывающе-раздражающим поведением, что мы все так же балансируем на самом краешке от эмоционального взрыва. В конечном счета я пришла к выводу: без новых фактов, дальнейшие мои размышления об этом человеке становились бессмысленны, заходили в тупик (катафалк моего сознания забуксовал), или что хуже – мои размышления превращались в бесконечный водоворот предположений, череду домыслов, строящихся на личных страхах, переставали быть полезны, и даже становились вредны, потому, что запугать саму себя – ох как легко.

А потом стало совсем не до раздумий, потому как пришел новый сезон. Он ворвался в пещеру ударом штормового ветра, по пути, походя, отшвырнув небрежно прислоненную к отверстию пещерного входа хитиновую заслонку, добрался до нас свирепым порывом морозного воздуха.

Ольга понеслась заново затыкать истекающую холодом дыру во внешний мир. А я поспешила помочь Александру с установкой печурки в палатку. Печечка была из тех, что делают наши умельцы: маленький металлический ящик с дверцей, внутри стальная чашечка не трехногой подставочке, под потолком печурки – хоботок капельницы, снаружи – краник, гибкий шланг, резервуар с горючим. Чашечку наполняют топливом, поджигают (сгорая, оно раскаляет чашечку), а когда жидкость совсем почти выгорит, приоткрывают краник, и горючее из резервуара, под своим весом, бежит до капельницы, срывается с нее капелькой, падает в чашечку, в ней испаряется-воспламеняется, а за ней спешит следующая капелька, и следующая… И частота работы капельницы, а значит и сила пламени в печи регулируется краником. Все просто, компактно и эффективно. Вот только установить, подвесить, распределить это изделие по обычной трехместной палатке, постаравшись при том занять минимум места, оказалось делом сложным. А еще эта проклятая труба, похоже, приспособленная к печи гением Незнакомца, никак не желала становиться на место.

Теперь, все время от входа и вглубь пещеры, непрерывно тянуло полярным холодом, каменные стены, пол и потолок еще держали тепло, но и они стремительно остывали, и к тому времени, как мы отважились запустить печь, температура вокруг нас заметно упала – настолько, что морозцем начало пощипывать руки.

Ночь льда.

Да, Вы правы: это был день, точнее – утро. Но для нас, погребенных в пещерной тьме, окруженных заиндевелым камнем… (и воздух, пропитанный холодом) это была ночь. Для нас, погребенных в пещере, это была ночь. Ночь холода. Ночь морозов. Ночь льда.

Мы были разорены, без теплых вещей – почти раздеты. Больных мы упрятали в спальный мешок Незнакомца – единственное, что мы могли для них сделать. Печурка не справлялась. Она и не могла справиться. Стенки палатки дышали холодом, а печечка, вынужденная работать в предельном режиме, дымила из-под плохо подогнанных стыков; чад ел глаза, отравлял воздух, и без того испорченный дыханием пяти живых тел. А каждая струйка свежего воздух извне, несла с собой холод – космический холод.

ОН возвращался дважды. И каждый его приход был для нас новым мучением, с его появлением в палатку проникала новая волна… бесконечный мороз. Он возвращался дважды. Первый раз принес полный рюкзак внутреннего жира (топливо для печи). Второй – роскошную белую шкуру, огромную, как палатка, а с нею шкуру поменьше: мать и сосунок детеныш. Чуть легче стало, когда он накинул большую шкуру поверх палатки – удивительно, но распорки и растяжки выдержали, на наше счастье. Потом, он занес внутрь шкурку поменьше, бросил ее на пол, нам под ноги – все тряпки, что еще оставались внизу, тут же были превращены в накидки, плащи, балахоны. Недолгое облечение, а потом еще больший холод. На сколько ж морозно там было – вне пещеры, на открытых просторах под голубым небом? На сколько вообще может быть холодно на планете Земля? На самой холодной из альтернативных планет Земля?

Мы корчились дрожью под кучами тряпья, и каждый был сосредоточен на собственных мучениях. И вдруг, внезапно – как все плохое – Ольгин крик, обращенный к незнакомцу:

– Да сделайте же что-нибудь! Вы же можете!!!

– Слишком мало прошло времени, Ваш организм еще не оправился от последствий, не восполнил потери от прошлого приема…

– Раньше ты пичкал нас этой гадостью, и не рассуждал о «не восполненных потерях»!

– В тех случаях это было острой необходимостью, а сейчас – нет!

– Нет?! Мы подыхаем от холода, мое тело уже перестало что-либо чувствовать…

– Хорошо! Но в добровольном порядке и…

– Собирайтесь! Мы уходим. Мы уходим глубже в пещеру. Там тепло – я ходил со спелеологами, я знаю – в глубине пещеры температура воздуха почти не изменяется, там мы наверняка выживем, а здесь нас точно доконает холод. – Это был первый и единственный бунт среди нас, и начал его Александр.

– От холода вы не умрете – гарантирую. А если пойдете вниз, в этот лабиринт, погибнете без всяких «наверняка».

– А если и не выживем, то лучше быстрая смерть от чьих-то зубов, чем…

– А кто такой смелый, распоряжаться своей и чужой жизнью, пусть идет впереди. Своей жизни ему не жалко, так пусть, дурак, послужит кормом для Леса, – и то польза будет. Лес не жадный, одного из вас ему будет достаточно, а остальные свободно перейдут через завал – в страну обетованную. Что, нет такого смелого?!

– Вот как! Так ты засунул туда этот сучий Лес, что бы не пропустить нас?! Понятно! Сам хочешь командовать, распоряжаться всеми, подчинять нас, унижать?! Сам?! Не выйдет!

Мне пора уже было вмешаться – если откровенно, мне надо было с самого начала свары дать понять всем, что я полностью на стороне Незнакомца. Этот мой демарш заставил бы Александра чуть растеряться, поколебал бы его позицию трибуна всеобщих чаяний, тем самым я сильно ослабила бы степень накала страстей, но мне было так холодно, я настолько замерзла, что желания тотального блага были поглощены, размыты, растворены личными страданиями, – сил ни на что, кроме сражения с холодом, уже не оставалось.

Тяжелая затрещина сбила Александра на пол. Удар получился такой силы, что тот «поплыл», – глядел на нас широко распахнутыми глазами – глазами младенца – несколько секунд не понимая, не осознавая окружающего.

– Все?! Успокоился?! Да, я сильнее вас всех, и опытнее, и знаком с этими местами. И стараюсь вытащить вас отсюда, рискуя не выбраться сам. Вы для меня груз, обуза – все, вон кроме нее (кивок в мою сторону). Ты (Александр) с твоими амбициями, она (Ольга) со своими стонами и капризами. Я таскаюсь с вами как с малыми детишками. Да, признаюсь, будь я один, я бы ушел дальше в пещеры и переждал бы холодный сезон там. Но если я потащу ТУДА вас, вы там подохнете, и я вместе с вами, пытаясь вас защитить. Это очевидно для меня, а, поместив между вами и пещерой Лес, я сделал это очевидным и для вас. Там тоже есть переходы в другие измерения. Там почти всюду сильный радиоактивный фон – местами там такая радиация, что воздух светится. А без дозиметра мы просто не сможем найти безопасного убежища. Мои органы восприятия, обладают, конечно, некоторой чувствительностью к жесткому, альфа и бета излучениям, достаточной, что бы избежать опасных для меня зон, но, повторяю еще раз: то, что ТАМ не повредит мне, вас – убьет! Я могу ускориться: на небольшой промежуток времени ускорить свой метаболизм в несколько раз. Могу замедлиться. Могу понизить температуру тела почти до нуля по Цельсию и впасть в спячку. Знаю, последнее возможно и для вас, но у меня нет необходимых медикаментов – где бы я смог достать экспериментальные препараты, и не нужны мне они… Откуда я мог знать, что по глупости сюда может забрести шайка остолопов? Вляпались?! Так не мешайте мне вас вытаскивать. И пока я могу, я буду вами руководить! Понятно?! А раз понятно, вот вам фляжка, вот стаканчик, и выпейте жидкость ровно по мерке. Рановато конечно, но другого выхода я не вижу.

О дальнейшем... от следующих часов (как всегда после приема сверхдозы сока) у меня в памяти остались впечатления смутные. Меня не морозило, не била дрожь. Только дико стучало сердце, отдаваясь грохотом в ушах; казалось, вот-вот собьется с ритма, но оно упрямо колотилось и колотилось в ребра. И еще дыхание как у бегуна на дистанции – тело, подстегнутое допингом, держало запредельный ритм. Хотелось сдаться, да и пора было сдаться, но зелье, данное нам нашим мучителем, не позволяло этого, заставляло держать темп, заставляло организм выдавать столько тепла, сколько было необходимо, что бы не дать ни одной своей клеточке поддаться чарам холода. И это, с такими усилиями добытое тепло, в миг высасывалось через распаленную кожу ненасытным морозом. Но переохлаждение нам не грозило, единственное: как-то отдаленно, отстранено чувствовалось, как нечто обжигает кожу. Помните, как бывает в первую секунду в снегу после парной: то ли жар, то ли холод ледяной – не разберешь за единое мгновение. Вот так и там, но только на долгие-долгие часы подмененное мгновенье. Вот единственная ясная мысль в воспоминаниях, оставшихся от тех часов – я огляделась по сторонам, увидела лица своих товарищей: «Неужели и у меня такая же багровая морда, налитые кровью глаза?». И все же, со временем (и сколько времени прошло?), злое колдовство начало рассеиваться, тиски безоговорочного подчинения ослабли: тело стало спасаться от холода как знало и как умело, мышечной работой восполняя истончающийся ручеек тепла, утекающий в холодную пустоту. Нас опять затрясло, но снова же, мы пока не чувствовали страданий: обезболивающая, лишающая мучений функция Лесного сока (самая долгоиграющая из его функций) продолжала действовать. Мы исходили дрожью без больших мучений.