Чтение онлайн

возмущался сборником 1840 г. После смерти Белинского Некрасов

создал настоящий культ его, подобный тому, который он создал своей

матери. В 1846 г. Некрасов приобрел у Плетнева бывший

пушкинский Современник, и из захиревшей реликвии, которой

сделалось это издание в руках остатков «аристократии»,

Современникпревратился в замечательно выгодное дело и самый

живой литературный журнал в России. Современниквыдержал

трудные времена реакции и в 1856 г. стал главным органом крайне

левых. Он был запрещен в 1866 г., во время правительственной

паники, последовавшей за первым покушением на Александра II. Но

через два года Некрасов вместе с Салтыковым перекупил

Отечественные Запискии таким образом оставался редактором и

издателем главного радикального журнала до самой своей смерти.

Некрасов был гениальным редактором: способность его заполучить

самую лучшую литературу и самых лучших людей, писавших на

злобу дня, граничила с чудом. Но как издатель это был

предприниматель, как говорят иные – неразборчивый в средствах, и

как говорят все – жесткий и жадный. Как все тогдашние

предприниматели, он не доплачивал своим сотрудникам, пользуясь их

бескорыстием. Его личная жизнь тоже не отвечала требованиям

радикального пуританства. Он постоянно крупно играл. Тратил много

денег на свой стол и своих любовниц. Был не чужд снобизма и любил

общество людей вышестоящих. Все это, по мнению многих

современников, не гармонировало с «гуманным» и демократическим

характером его поэзии. Но особенно восстановило всех против него

его трусливое поведение накануне закрытия Современника, когда для

спасения себя и своего журнала он сочинил и прочел публично

стихотворение, прославлявшее диктатора графа Муравьева, самого

беспощадного и решительного реакционера. Но хотя Тургенев,

Герцен и большинство современников Некрасова ненавидели,

радикалы, работавшие у него, им восхищались, любили его

безгранично и отпускали ему как простительные личные и даже,

более того, общественные прегрешения. Его связь с г-жой Панаевой,

героиней его лучших и оригинальнейших любовных стихов,

продолжалась около десяти лет и стала одним из самых известных

романов в биографиях русских литераторов. Некоторое время

Некрасов и Панаевы жили втроем (« mеnаge a trois») –

жоржсандистский либерализм, популярный среди интеллигенции в

середине девятнадцатого века. Обоим – и Некрасову и Панаевой – эта

связь доставила гораздо больше страданий, чем радостей.

Хронически больной (в результате своей беспорядочной жизни),

Некрасов был подвержен длительным приступам меланхолии и

депрессии; при этом он страшно страдал и превращал жизнь своих

близких в ад. После разрыва с Панаевой Некрасов жил с

любовницами, которых содержал, пока незадолго до смерти не

женился на простой девушке из народа. В 1875 г. здоровье

окончательно ему изменило, и последние два года его жизни

превратились в медленную агонию, едва облегчаемую преданной

заботой жены. Он умер 27 декабря 1877 г. Похороны его стали самой

поразительной демонстрацией популярности, какой когда-либо

удостаивался русский писатель.

Но несмотря на его огромную популярность среди радикалов,

несмотря на уважение, с которым к нему относились такие

противники, как Григорьев и Достоевский, нельзя сказать, что

Некрасову при жизни воздавали должное. Даже поклонники

восхищались более содержанием его стихов, чем формой, и многие из

них считали, что Некрасов пишет нехудожественно, но это неважно,

и он великий поэт – потому что содержание важнее формы. Эстеты

откровенно терпеть его не могли. По словам Тургенева, «поэзия в его

стихах и не ночевала». Может быть, Григорьев со своей глубокой

интуицией только один и мог понять истинное величие Некрасова.

После смерти Некрасова о его поэзии продолжали судить по-

партийному: правые отбрасывали ее целиком, левые хвалили,

несмотря на неудачную форму. Только с пришествием модернизма

был он по-настоящему признан, и его новизна и оригинальность

оценены по достоинству. В течение последних десяти – пятнадцати

лет не было другой поэтической славы, которая бы так неуклонно

росла. Прежде всего это произошло потому, что возросла наша

способность понимать «непоэтическую» поэзию. Но дело еще и в

том, что Некрасов перестал числиться у радикалов святым (каковым

он, разумеется, никогда и не был в том смысле, в каком ими были

Белинский, Чернышевский, Добролюбов и Глеб Успенский) и стал

более узнаваемым и реальным Некрасовым, сложной, не всегда

образцовой, но глубоко человечной и оригинальной личностью.

Столь сильно отличавшийся от своих современников, во многих

отношениях Некрасов разделял с ними недостаток сознательного

мастерства и художественной культуры. Характерно, что он вообще

не знал, что такое просодия, не знал даже названий стихотворных

размеров. Он только смутно, подсознательно знал, чего ищет, и хотя

был великолепным критиком чужих стихов, не умел судить свои

собственные. Он тратил свою творческую энергию на далекие ему,

неблагодарные сюжеты. Он обладал опасной способностью к

версификации, развившейся в те годы, когда он был поставщиком

водевилей и рифмованных фельетонов. Многое из того, что он писал

даже в зрелые годы, – просто рифмованные статьи, и даже в лучших

его стихах (за малым исключением) попадаются лишенные