Чтение онлайн

нет, и его приходится принимать как существенный ингредиент его

философии. Но классическая вера в Трагический Рок, в Немезиду,

действующую с непреложностью законов природы, нигде не

выражена яснее, чем в Цыганах. Это был первый пушкинский опыт в

трагедии и один из величайших. Слишком легко философствовать по

поводу Цыган– самой соблазнительно-универсальной поэмы на

русском языке. Труднее оценить по достоинству ее поэтическую

красоту; говоря о ней, слишком легко забывается главный урок

Пушкина – сдержанность. Стих, менее сладострастный и плавный,

чем в Пленникеи в Фонтане, тут крепче, полнее, более пронизан

сложной выразительностью. Такие места, как рассказ старого цыгана

об Овидии, конец поэмы (с речью старика об убийстве, совершенном

Алеко) и в особенности эпилог, – есть недостижимые вершины

поэзии. Можно только быть глубоко благодарным судьбе за то, что

нам дано так много.

Полтава– следующий шаг к объективной безличной манере. Тут

Пушкин сознательно и тщательно избегает плавной прелести своих

южных поэм. Для нас ее суровый и жесткий стиль звучит героически

великолепно, но первые ее читатели были неприятно поражены этим

новшеством и не захотели ею восхищаться. Не все в ней совершенно;

романтическая история любви старого гетмана Мазепы к своей

крестнице не вполне сливается с национальным эпосом о борьбе

Петра Великого со Швецией. Самый эпос, фон двух первых песен и

основной сюжет третьей (со знаменитым описанием Полтавского боя,

столь точным при всей своей концентрированной орнаментовке), есть

первый вклад Пушкина в безличную, национальную, общенародную

поэзию, вдохновлявшую Ломоносова и Державина и умершую после

триумфа карамзинистов. После Пушкина она умерла второй раз.

Величайшая сила Полтавы– это не только то, что она выразила

национальные, сверхличные чувства, но и ее язык, великолепный в

самой своей наготе и сжатости, – так он точен и могуч в выборе слов,

которые никогда не архаичны, но всегда полны богатейших и

возвышенных ассоциаций.

Стиль, подобный стилю Полтавы, сжатый и насыщенный, мы

находим в нескольких незаконченных повествовательных фрагментах

этого и последующего периода. Наиболее важное – Клеопатра, или

Египетские ночи(начато в 1825, продолжено в 1835) и Гасуб

(ок.1830). Последний – кавказская история, поразительно

отличающаяся от Пленника; Ночи– один из интереснейших замыслов

Пушкина, великолепная поэма о смерти и сладострастии.

Период работы над Евгением Онегиным– это и время создания

лучших и величайших пушкинских стихотворений. За малым

исключением (самое важное – замечательная ода к Наполеону) ни

одно из лирических стихотворений, написанных до 1824 г., не

находится на высоте его гения. После этой даты он часто писал в

легком, непринужденном стиле своих ранних лет, и эти стихи

нежнее, тоньше, грациознее, хотя и утратили юношескую силу и

ясность ранних. Но серьезная лирика 1824–1830 гг. – это уровень, к

которому никто и не приближался в России, и никто ни в какой

поэзии не превосходил. Доказать это или создать соответствующее

истине представление об этой поэзии невозможно, не цитируя

оригинал. Многое там субъективно, случайно, вызвано эмоциями –

зачастую известны биографические обстоятельства, повлиявшие на

то или иное произведение. Но эти обстоятельства идеализированы,

сублимированы, универсализированы, и стихи не сохраняют

изорванных остатков внепоэтических чувств или неочищенных

эмоций. Даже будучи субъективными, даже открыто основанные на

личном опыте, эти стихи звучат обобщенно, подобно классической

поэзии. В них редкость – острое психологическое наблюдение или

очень уж личное признание. Они, как поэзия Сапфо, обращаются к

общечеловечскому. Стиль их, развивающий стиль Жуковского,

обладает тем классическим качеством, формулировку которого дал

Монтескье, говоря о Рафаэле: « frappe moins d’abord pour frapper plus

ensuite» (вначале поражает меньше, чтобы тем больше поразить

потом). Красота стиля, как всегда у Пушкина, не обременена

острословием, образами и метафорами, – греческая красота, столь же

зависящая от несказанного, сколько от сказанного. Она зависит от

отбора слов, от соответствия между ритмом и интонацией и от

сложной ткани звучания – той изумительной «пушкинской

аллитерации», такой неуловимой и такой всеопределяющей.

Невозможно здесь процитировать или проанализировать какое-либо

из этих стихотворений. Могу только перечислить некоторые из самых

прекрасных: строки о ревности, начинающиеся словами «ненастный

день потух»; стихи на лицейскую годовщину 1825 г. – величайший

гимн дружбе в мировой поэзии; стансы г-же Керн ( Я помню чудное

мгновенье, 1825); элегия (16 строк) на смерть Амалии Ризнич (1826);

Предчувствие(1828); и стихи, обращенныек умершей любовнице,

вероятно, к Амалии Ризнич, написанные за несколько месяцев перед

свадьбой (1830), особенно самое совершенное Для берегов отчизны

дальной. Особую группу представляют стихи о природе – самые

классические из всех – с их изображением природы равнодушной и