Чтение онлайн

Маленькие трагедииможно считать в значительной мере навеянными

Англией.

Они относятся к числу самых оригинальных, характерных и

совершенных произведений поэта. В них Пушкин достиг величайшей

сжатости. За исключением Каменного гостяих даже трудно назвать

пьесами. Скорее это отдельные ситуации, драматические «пики», но

«пики» до такой степени полные значения, что они не нуждаются в

дальнейшем развитии. Это лирический метод, приложенный к драме.

Длина пьес колеблется: от одной сцены, немногим более двухсот

строк ( Пир), до четырех действий и пятисот строк ( Каменный гость).

Пирнаименее сложен. Творчество Пушкина тут ограничилось

выбором – откуда начать и где кончить, переводом посредственных

английских стихов Вильсона на собственные великолепные русские и

добавлением двух песен, принадлежащих к его лучшим; одна из

них – Гимн Чуме, самая страшная и самая странная из всех, какие он

написал, – редкое у него раскрытие теневой стороны жизни. Моцарт

и Сальери– исследование зависти как страсти и Божественной

несправедливости, которая наделяет гением кого хочет и не

награждает пожизненный труд человека, преданного делу. Скупой

рыцарь– одно из замечательнейших и величайших исследований

характера скупца; вторая сцена, где скупец-барон произносит

монолог в своем подвале с сокровищами – самый великий

драматический монолог на русском языке и, возможно, высший

образец выдержанного от начала до конца поэтического великолепия.

Что касается Каменного гостя, то он делит с Медным всадником

право называться пушкинским шедевром. Он менее орнаментален и

менее явно насыщен, чем Всадник. С начала до конца он ни разу не

отходит от разговорного языка, но в безграничной психологиче ской и

поэтической многозначности своего строго неорнаментального стиха

он даже превосходит Всадника. Это рассказ о последней любовной

связи Дон Жуана – с вдовой убитого им человека – и о его трагиче-

ском конце. Это высшее достижение Пушкина на тему Немезиды –

главную его тему. По гибкости белого стиха (столь отличного от

стиха Бориса Годунова), по необычайно тонкому соединению

разговорного языка с метром, по огромной смысловой нагрузке

диалога, по несравненной атмосфере юга эта драма не имеет себе

равных. Несмотря на испанский сюжет, это самая характерно-русская

из пушкинских вещей – не в метафизическом смысле этого

истрепанного слова, но потому, что она достигает того, чего достичь

можно только на русском языке – она одновременно классична,

разговорна и поэтична и воплощает в совершенной форме лучшие

устремления русской поэзии с ее тягой к отборному, не

приукрашенному, реалистическому и лирическому совершенству. Из

всех пушкинских вещей эта всего труднее для перевода – ибо в ней

поэтическая и эмоциональная ценность каждого слова доведена до

предела и полностью исчерпана, и естественные возможности

русского ритма ( одновременноразговорного и метрического)

использованы до конца. Изложение сюжета дало бы представление о

пушкинской сжатости и сдержанности, но не о неисчерпаемых

сокровищах, таящихся за ними.

Последняя драматургическая проба Пушкина – Русалка–

осталась незаконченной. Если бы не это, она была бы третьим

произведением (вместе с Медным всадникоми Каменным гостем),

которое могло бы претендовать на первое место в русской поэзии. То,

что говорилось о стихе и поэтическом языке Каменногогостя,

приходится повторить и о Русалке. Разница лишь в том, что тут и

сюжет, и атмосфера – русские. Это тоже должна была быть трагедия

искупления – мщение соблазненной девушки, бросившейся в реку и

ставшей «холодной и могучею русалкой», своему неверному

обольстителю, князю.

При жизни Пушкина величайшим успехом у публики

пользовались Кавказский пленники Бахчисарайский фонтан; у

современных ему критиков из литературной элиты – Борис Годунов;

это были творения незрелой юности. Поздние же его произведения,

начиная с Полтавы, встречали все более и более холодный прием, и

незадолго до смерти он слыл у молодого поколения почтенным, но

устаревшим классиком, пережившим свое время и закостеневшим.

Смерть поставила его на первое место в русском национальном

пантеоне. Но люди сороковых годов далеки были от того, чтобы

отдавать ему должное, – они считали, что он замечательный

художник, сформировавший язык и оригинальность русской

литературы, который вскоре будет превзойден, да и уже превзойден

более национальными и современными писателями. Для

славянофилов он был недостаточно русским; для радикальных

западников – недостаточно современным. Те и другие предпочитали

Гоголя. Только немногие, как Тургенев, с одной стороны, и Григорьев

и Достоевский, с другой, заложили фундамент того стойкого культа

Пушкина, который стал общим наследием каждого образованного

русского человека. Но если Тургенев был в каком-то смысле

истинным наследником менее витальной и мужественной, более

«женственной» ипостаси Пушкина, то Григорьев и Достоевский были