Чтение онлайн

Ничего другого Шолохов не мог сказать об Островнове, но и без этих авторских заметок ясно, что в этом образе М. Шолохов хотел показать тяжкую долю хозяйственного крестьянина, оказавшегося между двумя жерновами власти, белогвардейской и советской.

Предстал вместе с сыном как рядовые участники заговора перед судом и сослан был по приговору в места заключения.

С первых слов у Якова Лукича Половцев чётко поставил задачу – организация колхозов вызвала недовольство казаков, не только кулаков, но и зажиточных середняков. Тут можно воспользоваться недовольством и поднять восстание, мятеж, а заграница поможет. «Приезжий снял башлык и белого курпяя папаху, обнажив могучий угловатый череп, прикрытый редким белёсым волосом. Из-под крутого, волчьего склада, лысеющего лба он бегло оглядел комнату и, улыбчиво сощурив светло-голубые глазки, тяжко блестевшие из глубоких провалов глазниц, поклонился сидевшим на лавке бабам – хозяйке и снохе… Гость, хлебая щи со свининой, в присутствии женщин вёл разговор о погоде, о сослуживцах. Его огромная, будто из камня тёсанная, нижняя челюсть трудно двигалась; жевал он медленно, устало, как приморённый бык на лёжке. После ужина встал, помолился на образа в запылённых бумажных цветах и, стряхнув со старенькой, тесной в плечах толстовки хлебные крошки, проговорил:

– Спасибо за хлеб-соль, Яков Лукич! А теперь давай потолкуем» (с. 7—8). Половцев рассказал Якову Лукичу, что в Новороссийске их предали союзники и добровольцы, он вступил в Красную армию, командовал эскадроном, но какой-то станичник сказал, что он участвовал в казни Подтёлкова, по дороге бежал, долго скрывался, потом пришёл в станицу, показал документ о службе в Красной армии, много лет учительствовал. А сейчас наступило время действовать. Якову Лукичу пообещал, что, вступив в колхоз, «крепостным возле земли будешь». В его организации «уже более трёхсот служивых казаков» (с. 22). Как только узнал про Хопрова, тут же накричал на Якова Лукича, как в прежние есаульские времена: «Па-а-адлец! Что же ты, твою мать, образина седая, погубить меня хочешь? Дело хочешь погубить? Ты его уже погубил своей дурьей неосмотрительностью… А ты – как бык с яру!» (с. 86). Половцев мгновенно оценил обстановку, взял наган, велел Островнову, побледневшему от страха и смятения, взять топор, вместе с Тимофеем Дамасковым отправились к Хопровым. Убийство Хопровых Половцев провёл умело и бесцеремонно: «В нём внезапно и только на миг вспыхивает острое, как ожог, желание, но он рычит и с яростью просовывает руку под подушку, как лошади, раздирает рот женщины». А вернувшись в горницу Островнова, мыл руки и отфыркивался, а уже ночью пил взвар, «достал разваренную грушу, зачавкал, пошёл, дымя цигаркой, поглаживая по-бабьи голую пухловатую грудь» (с. 93).

Потом Половцев деятельно готовился к восстанию, что-то писал, чертил какие-то карты, тяжко думал о перспективах своего дела. В станице его уже искали, пора, казалось бы, начаться восстанию. Однажды ночью Половцев прибыл к Островнову: «Голос Половцева был неузнаваемо тих, в нём почудились Якову Лукичу какая-то надорванность, большая тревога и усталь…» Переговорив с Яковом Лукичом о текущих делах, Половцев сказал, что будем начинать восстание с хутора Войскового. «Половцев помолчал, долго и нежно гладил своей большой ладонью вскочившего ему на колени чёрного кота, потом зашептал, и в голосе его зазвучали несвойственные ему теплота и ласка: – Кисынька! Кисочка! Котик! Ко-ти-ще! Да какой же ты вороной! Люблю я, Лукич, кошек! Лошадь и кошка – самые чистоплотные животные… У меня дома был сибирский кот, огромный, пушистый… Постоянно спал со мной… Масти этакой… А вот кошек чертовски люблю. И детей. Маленьких. Очень люблю, даже как-то болезненно. Детских слёз не могу слышать, всё во мне переворачивается… А ты, старик, кошек любишь или нет?

Изумлённый донельзя проявлением таких простых человеческих чувств, необычным разговором своего начальника, пожилого матёрого офицера, славившегося ещё на германской войне жестокостью в обращении с казаками, Яков Лукич отрицательно потряс головой» (с. 197—198).

В хуторе Войсковом, куда Половцев прибыл с Яковом Лукичом, казаки ему разъяснили, что они не поддержат идею восстания и выходят из Союза освобождения Дона. В марте появилась статья Сталина «Головокружение от успехов», в которой резко говорилось о погоне за стопроцентной коллективизацией, местные коммунисты буйствовали, загоняя казаков в колхозы, а теперь наступило время свободного выбора для казаков, хочет – вступает, а хочет – воздерживается. А вернувшись в Гремячий, Островнов «впервые увидел, как бегут из глубоко запавших, покрасневших глаз есаула слёзы, блестит смоченная слезами широкая переносица.

– О том плачу, что не удалось наше дело… на этот раз… – звучно сказал Половцев и размашистым жестом снял белую курпяйчатую папаху, осушил глаза. – Обеднял Дон истинными казаками, разбогател сволочью: предателями и лиходеями… Переманил их Сталин своей статьёй. Вот бы кого я сейчас… вот бы кого я… Ккка-ккой народ! Подлецы! Дураки, богом проклятые!.. Они не понимают того, что эта статья – гнусный обман, маневр! И они верят… как дети. О, мать их! Гнусь земляная! Их, дураков, большой политики ради водят, как сомка на удочке, подпруги им отпускают, чтобы до смерти не задушить, а они всё это за чистую монету принимают… Мы ещё вернемся, и тогда горе будет тем, кто отойдёт от нас, предаст нас и дело… великое дело спасения родины и Дона от власти международных жидов! Смерть от казачьей шашки будет им расплатой, так и скажи!» (с. 204—205).

Шолохов не раз использует такой литературный приём, доверяя противнику советской власти собственные мысли, пусть не такие прямолинейные, но и Шолохов почувствовал, что статья Сталина – это «гнусный обман, маневр», колхозная действительность вскоре это и подтвердила, отвели выходцам из колхоза дальние земли, не выдали быков и лошадей, всё хозяйственное снаряжение не вернули. А как жить? Пришлось нехотя вновь вступать в колхоз, как Атаманчуков, и пахать в дождь на быках, план выполнять, хотя с хозяйской точки зрения это преступление.

В конце первой книги Лятьевский, «насмешливо и едко», дал точную оценку Половцеву: «А я скажу вам, кто вы такой… Патриот без отечества, полководец без армии и, если эти сравнения вы находите слишком высокими и отвлечёнными, – игрочишка без единого злотого в кармане» (с. 328). Когда стало известно, что мать Островнова привлекла внимание своих подруг, рассказав, что у них в доме живут офицеры, Половцеву пришлось перебраться в курень Атаманчукова. Но потом снова вернулся в дом Островнова, переписывался со своими единомышленниками, но надежды у него не осталось, когда Половцева и Лятьевского навестил полковник Никольский, скрывавшийся под псевдонимом Седой. При атаке куреня Островновых Нагульновым и Давыдовым успел скрыться, затаился недалеко от Ташкента под фамилией Калашников счетоводом, но и там его чекисты нашли. Арестован, в его доме нашли двадцать пять томов сочинений В.И. Ленина. Когда его спросили об этих томах, он «нагловато усмехнулся:

– Чтобы бить врага – надо знать его оружие» (с. 253).

Половцев, Никольский, Ротмистров и другие арестованные, их было более шестисот, признались во всех своих злодениях и намерениях. Островнов с сыном были арестованы и приговорены к разным срокам заключения. Половцев, Никольский, Казанцев, подполковник Саватеев и два его помощника, девять человек белогвардейских офицеров были приговорены к расстрелу. «Так закончилась эта отчаянная, заранее обречённая историей на провал попытка контрреволюции поднять восстание против Советской власти на юге страны» (с. 354).

Критики, литературоведы, писатели тоже обратили внимание на образ Половцева, которого Шолохов рисует сложным, противоречивым и многогранным. Половцев – один из трагических персонажей романа, он задумал освободить казаков от насильственной коллективизации, показать, что местные коммунисты по-прежнему будут давить на казаков, что совершается большая политика, где человек используется как винтик в огромном общественном механизме, а свободы выбора казаку не будет. Известный писатель Владимир Максимов написал, что «Поднятая целина» – это не апология коллективизации и беспощадная правда в том, что не в размышлениях Давыдова и Нагульнова, а в размышлениях Половцева выражена авторская позиция тех лет. В этом чувствуется некая упрощённость: авторская позиция выражена и в размышлениях Давыдова и Нагульнова, и в размышлениях трагедийного Половцева. Пусть у них разные политические позиции, но они гибнут ради блага простого казака; нравственные позиции их сближаются, но они не достигают своих целей. Половцев – трагический герой, высказывающий порой интересные мысли. Его судьба чем-то похожа на судьбу Григория Мелехова, столь же прямодушна и трагична. После участия в Белом движении и поражения Половцев вступил в Конную армию, сражался, но кто-то донёс, что он участвовал в суде над Подтёлковым и его отрядом. Он бежал, скрывался, а потом стал школьным учителем.

Работая над двухтомником «Михаил Шолохов в воспоминаниях современников», автор этой книги часто думал о гуманизме писателя (напоминаю, что в 1965 году у меня вышла книга «Гуманизм Шолохова»), не о пролетарском гуманизме, когда чаще всего говорят: «Если враг не сдаётся, его уничтожают», а о христианском, милосердном, православном гуманизме, когда провозглашают любовь к ближнему, даже если он совершил преступления, а потом раскаялся в своих ошибках. «Повинную голову меч не сечёт» – вот одна из формул этого великого человеческого общежития.

В 1930 году Шолохов в одном из журналов опубликовал главу «Тихого Дона», в которой автор описывает гибель Петра Мелехова от рук Михаила Кошевого. Некоторые из партийных работников почувствовали, что Шолохов не так написал её, с «излишним гуманизмом», что, читая её, хотелось заплакать вместе с Григорием Мелеховым.

«– Расстрелян белый бандит, матёрый враг, один из главарей контрреволюционного мятежа, – сказал этот партийный деятель. – Читатель должен радоваться, что одним гадом стало меньше. А мы смерть Петра воспринимаем глазами его родного брата, Григория, тоже контрреволюционера. Так ли должен писать пролетарский писатель?