Чтение онлайн

Одно из первых мест на страницах газет и журналов у нас и за рубежом заняли стихи Е. Евтушенко, А. Вознесенского и Беллы Ахмадулиной, песни и стихи Владимира Высоцкого и Булата Окуджавы. Отовсюду пошли в руководящие органы идеологической работы критические письма и статьи об этих стихах. На устах этих поэтов не смолкали хвалебные эпитеты о каждом из них: в иностранной печати опубликованы слова А. Вознесенского о Б. Ахмадулиной, что «Белла является самым большим талантом в советской поэзии… Белла не догматическая поэтесса. Она хочет и в поэзии ездить по-своему, наперекор всем существующим правилам». Б. Ахмадулина в интервью сказала, что «Андрей – наиболее интересный советский поэт, он смело развивает форму, звуковую и графическую сторону стиха и он современен каждой своей строчкой». В том же интервью о Е. Евтушенко говорилось, что «он стал факелоносцем идей ХХ и XXII съездов КПСС». Е. Евтушенко, А. Вознесенский, Б. Ахмадулина поклялись в верности поэзии Пастернака. У Б. Ахмадулиной в это время вышла первая книга «Струна» (1962), чуть позднее «Метель» (1967), у А. Вознесенского – «Парабола» (1960), «Треугольная груша» (1962), «Антимиры» (1964), позднее «Соблазн» (1978), у Е. Евтушенко – «Яблоко» (1960), «Взмах руки» (1962), «Нежность» (1962), «Братская ГЭС» (1965), «Идут белые снеги» (1969). Но с особым вниманием относились к публикациям в зарубежных изданиях, таких как «Грани».

Известность к Е. Евтушенко пришла после того, как 19 сентября 1961 года «Литературная газета» опубликовала его стихотворение «Над Бабьим Яром памятников нет», которое пользовалось популярностью не только в России, но и широко раскрыло перед поэтом двери на Запад. Западные корреспонденты и читатели осудили Е. Евтушенко за то, что он согласился переработать своё стихотворение «по требованию коммунистических начальников»: «Это один из многих примеров несовместимости идеи гуманности с политикой КПСС». В России это стихотворение получило разные оценки. Д.Д. Шостакович задумал написать музыку о «Бабьем Яре». 8 марта 1963 года журнал «Давар Гашавуа» («Слово недели») написал, что «своим стихотворением против антисемитизма – «Бабий Яр» – Евтушенко завоевал дружбу всех евреев мира». Критик Д. Стариков в статье «Об одном стихотворении» написал, что «…источник той нестерпимой фальши, которой пронизан его «Бабий Яр», – очевидное отступление от коммунистической идеологии на позиции идеологии буржуазного толка» (Литература и жизнь. 1961. 27 сентября). На встрече с деятелями литературы и искусства Н.С. Хрущёв резко осудил это стихотворение, как и другие ошибочные, с его точки зрения, произведения.

Молодых поэтов стали приглашать на выступления, на западные конференции в Германию, Францию, Италию, Израиль, США, где Е. Евтушенко, А. Вознесенский, Б. Ахмадулина, В. Аксёнов, В. Высоцкий, Б. Окуджава и многие другие допускали резкие высказывания о Стране Советов, а потом просили прощения у Страны Советов за свои ошибки:

«Творческие работники, допускавшие ошибки и подвергнутые критике, отнеслись к ней, как правило, ответственно и серьёзно. В. Аксёнов по своей инициативе принес в «Правду» выступление, в котором он, признавая правильной критику своего поведения, говорит о том, что встречи помогли «укрепить свой шаг в общем строю и свою зоркость, по-новому и гораздо шире понять свои задачи».

С подобными заявлениями выступили в «Правде» Р. Рождественский, А. Васнецов, Э. Неизвестный. На пленуме Правления Союза писателей СССР А. Вознесенский заявил, что он «своим трудом докажет правильное отношение к партийной критике его ошибок… Е. Евтушенко… выступил недостаточно самокритично», дескать, «попался в ловушку буржуазной печати и пропаганды» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958—1964. С. 635).

Особенность этой группы популярных литераторов была в том, что они часто ошибались, но тут же каялись, набивая себе цену у западных читателей и издателей. На Западе они выступали реформаторами-авангардистами, а в России писали чаще всего верноподданнические произведения. Двуличие их произведений привлекало внимание некоторых читателей, а вершители судеб России усматривали покорность их идеологической воле. Многие учёные, критики и литературоведы заметили эти противоречия талантливых поэтов и резко осудили их творчество. Любопытный случай приводит Алексей Аджубей, напоминая пример такой критики. В «Известиях» Андрей Вознесенский читал свои новые стихи, в том числе и «Антимиры». Присутствовал и академик Петр Александрович Ребиндер. «Вдруг негодующая тирада академика: «Молодой человек! У вас в стихах всё неправильно. Какая отметка у вас в школе по физике?» – вспоминал А. Аджубей. – И язвительный академик начал критиковать «Антимиры» за «несоответствие» законам физики. «Нельзя же так буквально», – кипятился Андрей. «Нет, именно буквально и надо», – настаивал Ребиндер. Пётр Александрович не лишён был юношеской запальчивости, азарта в споре, любил поэзию, но не мог простить Андрею неточностей» (Знамя. 1988. № 7. С. 93). И таких «неточностей» было много в различных поэтических книгах поэта, моральных, нравственных, социальных, общечеловеческих. А поиски формы при таких «неточностях» мало привлекают, как не привлекает форма без правдивого содержания.

Не раз спрашивали и М.А. Шолохова об оценке этой поэтической «элиты». Шолохов был прям и требователен к их «новаторству», к «новым течениям» в литературе: «…Я никогда не выступал как противник чего-то нового и обновляющего, хотя сам я чистокровный реалист. Однако недостаточно произнести магическое слово «модерн», чтобы произведение стало художественным, и темнота – ещё не доказательство глубины… В последние годы велась некая духовная борьба между старым и новым искусством. Страсти разгораются. Каждый имеет право высказывать своё мнение – как сердитые молодые люди, так и писатели, успевшие завоевать определённое положение. Такую свободу совести я считаю подлинной свободой искусства. Во всяком случае, будущее покажет, чьи произведения останутся, сохранят свою ценность, а чьи отойдут вместе с модой…» (Шолохов М.А. Из интервью, взятого финским писателем Марти Ларни для литературного журнала // Шолохов М.А. Собр. соч.: В 8 т. С. 285—286).

«В чём сила Русского искусства, русской литературы (кроме таланта самого по себе)? Я думаю, она – в чувстве совести», – записал в своих дневниковых набросках Георгий Свиридов «Музыка как судьба» (М., 2002. С. 126). Георгий Свиридов, гениальный композитор, внимательно читал современную прозу и стихи. Давал свои оценки Есенину, Блоку, Андрею Белому, Николаю Клюеву, считал их гениальными национальными поэтами, истинно русским, народным поэтом считал Николая Рубцова, это – «тихий голос великого народа, потаённый, глубокий, скрытый» (Там же). Два великих русских художника, писатель и композитор, сказали о свободе совести как главном законе подлинной свободы искусства. Отсюда их жёсткие оценки современного искусства.

«Прочитал стихи поэта Вознесенского, целую книгу (у Свиридова было много книг поэта, в данном случае предполагают, что он имел в виду книгу «Витражных дел мастер» (М., 1976). – В. П.). Двигательный мотив поэзии один – непомерное, гипертрофированное честолюбие. Непонятно, откуда в людях берётся такое чувство собственного превосходства над всеми окружающими. Его собеседники – только великие (из прошлого) или по крайней мере знаменитые (прославившиеся) из современников, не важно кто, важно, что «известные».

Слюнявая, грязная поэзия, грязная не от страстей (что ещё можно объяснить, извинить, понять), а умозрительно, сознательно грязная. Мысли – бедные, жалкие, тривиальные, при всём обязательном желании быть оригинальным… Пустозвон, пономарь, болтливый глупый пустой парень, бездушный, рассудочный, развращённый».

Досталось и Б. Пастернаку, который был известен как учитель Вознесенского: «Почему-то противен навеки стал Пастернак, тоже грязноватый и умильный» (Там же. С. 98).

О Б. Пастернаке и всей «элитной» площадной поэзии его последователей и учеников Георгий Свиридов высказал свои глубокие и серьёзные размышления, которые определяют их место в истории русской литературы. «Судьба коренной нации мало интересовала Пастернака, – писал Г. Свиридов. – Она была ему глубоко чужда, и винить его за это не приходится, нельзя! Он был здесь в сущности чужой человек, хотя и умилялся простонародным, наблюдая его как подмосковный дачник, видя привилегированных людей пригородного полукрестьянского, полумещанского слоя (см. стих. «На ранних поездах»). Россию он воспринимал, со своим психическим строением, особенностями души, не как нацию, не как народ, а как литературу, как искусство, как историю, как государство – опосредованно, книжно. Это роднило его с Маяковским, выросшим также (в Грузии) среди другого народа, обладающего другой психикой и другой историей.

Именно этим объясняется глухота обоих к чистому русскому языку, обилие неправильностей, несообразностей, превращение высокого литературного языка в интеллигентский (московско-арбатский!) жаргон [либо жаргон представителей еврейской диктатуры, которая называлась] диктатурой пролетариата. Пастернак был далёк от крайностей М[аяковского] – прославления карательных органов и их руководителей, культа преследования и убийства, призывов к уничтожению русской культуры, разграблению русских церквей. Но по существу своему это были единомышленники – товарищи в «литературном», поверхностном, ненародном. Оба они приняли как должное убийство Есенина.

Ныне – этот нерусский взгляд на русское, по виду умилительно-симпатичный, но по существу – чужой, поверхностный, книжный и враждебно-настороженный, подозрительный, стал очень модным поветрием. Он обильно проник в литературу, размножившись у эпигонов разного возраста. Популяризацией его является проза Катаева, поэзия Вознесенского, Ахмадулиной и Евтушенко (Гангнуса). По виду это – как бы противоположное Авербаху, Л. Либединскому. А по существу – это мягкая, вкрадчивая, елейная, но такая же жестокая и враждебная, чуждая народу литература… И пробуждения национального создания они боятся – панически, боятся больше всего на свете.