Чтение онлайн

Они восприняли исторические события книжно, от культуры, через исторические ассоциации, параллели, которые давали возможность лёгких поверхностных выводов. Это делало их слепыми и глухими к жизни.

Первым из них прозрел и увидел катастрофичность своей ошибки Клюев потому, что он ближе всех был к жизни, к глубине её, вторым был Блок (см. Дневники, речь о Пушкине, «Пушкинскому дому» и т. д.). Третьим был Есенин. Маяковский же и Пастернак были «своими» людьми среди представителей еврейской диктатуры. Маяковский же был официальным поэтом этой диктатуры, и он пошёл до конца, пока не возненавидел всех на свете: злоба его, и раньше бывшая главенствующим чувством, достигла апогея» (Свиридов Г. Музыка как судьба. С. 310—311).

Литература должна быть правдивой, искренней, только в этом её общественная польза. В статье «В борьбе неравной двух сердец» Станислав Куняев, анализируя поэтические процессы, упоминает Анну Ахматову, которая внимательно следила за появлением молодых поэтов. О популярности среди либеральной интеллигенции имён Евгения Евтушенко и Андрея Вознесенского она скромно сказала, что они «эстрадники», а не поэты (Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 21). А «Струна» Беллы Ахмадулиной вызвала у неё резко отрицательный отзыв: «Полное разочарование. Полный провал. Стихи пахнут хорошим кофе – было бы гораздо лучше, если бы они пахли пивнухой. Стихи плоские, нигде ни единого взлёта, ни во что не веришь, всё выдумки, и мало того: стихи противные» (Там же. Т. 2. С. 496). В статье С. Куняева много современных мыслей об Анне Ахматовой, которая оказала огромное влияние на молодую женскую поэтическую струю, он приводит также высказывания её современников, которые резко отзываются о поэтическом «нутре» Ахматовой, называют её «вавилонской блудницей и разрушительницей», напоминают о глубоком высказывании А. Блока: «Она пишет стихи как бы перед мужчинами, а надо писать как бы перед Богом». Истоки поэтических увлечений молодой поэзии в том, что слишком приукрасили литературу Серебряного века и последовали за ней. С. Куняев говорит о «болезнях» многих его творцов. Первая болезнь – это тяга к самоубийству, и он перечисляет многих талантливых поэтов, покончивших жизнь самоубийством. Вторая болезнь – однополая любовь. С. Куняев пишет о «богохульстве», «экзальтированном кощунстве Серебряного века» как о «свидетельстве его богооставленности».

«Иногда мне кажется, – писал С. Куняев, – что на переломе двух веков в жизни просвещённых сословий Российской империи пышным цветом расцвели все человеческие пороки, накопленные в толщах истории. Революции, как волны, накатывались на страну одна за другой: антихристианская, антисемейная, антигосударственная, сексуальная, экономическая… И, конечно же, феминистская… Отнюдь не пресловутый «заговор большевиков» (и «заговор» тоже. – В. П.) разрушал социальные и нравственные основы жизни, а труды и лекции высоколобых интеллектуалов того же Серебряного века – С. Булгакова, А. Богданова, А. Луначарского, Н. Бердяева. Стены канонического православия начали обваливаться не только от богохульства Емельяна Ярославского и Демьяна Бедного, и во многом и от деятельности модных реформаторов христианства – Л. Толстого, В. Розанова, Д. Мережковского. Врубель с мирискусниками и Скрябин со Стравинским расшатывали традиционные основы русской живописной и музыкальной культуры.

Основы семейной нравственности и естественного узаконенного свыше отношения полов подвергались поруганию усилиями не только А. Коллонтай, И. Арманд, Л. Рейснер и прочих «пламенных фурий» (это, кстати, случилось позже), но и творческими изысками знаменитых поэтов и писателей обоего пола, чьи имена навечно вписаны в историю Серебряного века, который отнюдь не был продолжением и развитием века золотого, а, наоборот, был во всех своих ипостасях смертельным его врагом – «ущербным веком», как называл его Георгий Свиридов» (Наш современник. 2012. № 2. С. 207). А через несколько страниц С. Куняев приводит конкретный пример из жизни поэтов этого века, которые, естественно, не вошли в эту книгу: «Георгий Иванов и его друг Георгий Адамович («жоржики», по словам Анны Ахматовой) в 1921—23 годах снимали роскошную квартиру в центре Петербурга на Почтовой, 2, которая быстро превратилась в кабак, в притон для карточных игроков, спекулянтов и педерастов. В конце концов на квартире произошло убийство одного из завсегдатаев. Труп был расчленен и сброшен в Мойку, после чего Адамович, участвовавший в расчленении, срочно сбежал за границу. Где в это время был другой «жоржик», ЧК так и не выяснила. Скандал в нэповском Питере стоял страшный, о чём писала в марте 1923 г. «Красная газета». Всю последующую жизнь между двумя «жоржиками» шёл спор о том, кто и насколько замешан в этой мерзкой истории» (Там же. С. 217). Традиции Серебряного века стали путеводной «звездой» многих писателей.

Е. Евтушенко, А. Вознесенский, Б. Ахмадулина и группа талантливых поэтов-эстрадников, считавшие себя «элитой» общества, на какое-то время оттеснили из первых рядов маститых поэтов, пострадавших и в концлагерях, и перенёсших фронтовые муки. Как-то в писательском доме творчества «Малеевка» собрались на товарищеские посиделки Светлов, Межиров, Алигер, Смеляков, Асеев, Уткин и начали читать стихи, свои и чужие. Принимал участие в этих посиделках и В. Солоухин, который оставил воспоминания об этом вечере: «Звучали профессиональные крепко сколоченные строфы, исторгая у слушателей разные степени одобрения и восторга. Причём, как это бывает, когда стихи знают и могут читать все собеседники, шла своеобразная эстафета… Надо полагать, что читались лучшие стихи и лучшие строфы». И приводит цитаты из этих стихов почти на две страницы своей книги. А потом, прочитав «проходной стишок Блока», делает заключение: «Но вот всё, что читалось, чудесным образом померкло, сникло и уничтожилось, словно электрическая лампочка, забытая с вечера, когда в окно уже ударило настоящее солнце.

Мишура, латунная фольга по сравнению с полноценным, глубоко мерцающим золотом. После этих строк эстафета чтения, естественно, прекратилась… и мы разошлись тихие, очарованные ими, не вспоминая больше ни Светлова, ни Асеева, ни Уткина, ни Гудзенко…» (Солоухин В. Последняя ступень. М., 1995. С. 155—157). К этому ряду поэтов, о которых упоминает В. Солоухин, можно добавить Безыменского, Жарова и десятки других поэтов, занимавших третьестепенное место в русской литературе ХХ века.

Вся эта группа поэтов хорошо помнила завет литературы начала эпохи революции – отказаться от традиций русской и мировой литературы, мирового искусства, когда повсеместно кричали: «Пушкина – с корабля современности». Десятки статей было написано на эту тему. В частности, К. Малевич призывал:

«Мы предсказываем в своих выступлениях свержение всего академического хлама и плюнули на алтарь его святыни.

Но чтобы осуществить факты наших революционных поступей, необходимо создание революционного коллектива по проведению новых реформ в стране.

При такой организации является чистая кристаллизация идеи и полная очистка площадей от всякого мусора прошлого.

Нужно поступить со старым – больше чем навсегда похоронить его на кладбище, необходимо очистить их сходство с лица своего» (Искусство. 1919. № 1—2).

Многое из того, о чём декларировал К. Малевич, было усвоено либеральной группой поэтов. При этом эта группа поэтов очень любила власть, нет, она не угождала властям, но очень любила получать дары от властей, тиражи книг, поездки за границу, которая тут же замечала, что здесь, за границей, поэты-эстрадники говорят совсем иное, то, что утверждают за границей. Так двойственная жизнь поэтов не способствовала укреплению их таланта, а, наоборот, расшатывала то, что дано было от Бога. Посмотрите, как Вознесенский воспевал личность Ленина в поэме «Лонжюмо» (1962—1963):

А потом как яростно отрицал всё, что им было написано по этому поводу.

Но в это время один за другим появилась большая группа русских поэтов, которая через несколько лет определила поэтическую платформу русской литературы. О появлении стихотворений Юрия Панкратова начиная с 50-х годов написал Юрий Кузнецов: «Его дебют был поистине ошеломляющим. Его стихотворение «Страна Керосиния» (сатира на соцсистему, ещё тогда!) стремительно обошло огромную читательскую массу вплоть до лагерей. Людям хотелось свежего слова, и они его услышали. Правда, за свою лихую сатиру поэт сильно получил по шапке от властей предержащих, но, однако, устоял. Порвал со своим окружением (Евтушенко, Ахмадулина) и стал держаться особняком, отдавшись целиком поэзии… Его маленькое стихотворение «Пастух» выдерживает сравнение с античной классикой. Слово он чувствует на вкус, на звук, на запах, он как бы осязает слово» (Панкратов Ю. Стихотворения. М., 1995. С. 3). О Ю. Панкратове много писали, много спорили, ему прислали много писем, в том числе и Борис Пастернак, предсказавший, что его вкус и его смелая, «до конца договариваемая искренность, единственный источник настоящего творчества, – тому залогом». Печально то, что Ю. Панкратов также не выдержал испытания временем, стихи утратили боевой дух, а сам он опустился до того, что написал донос на главную редакцию издательства «Современник» в ЦК ПК КПСС, о чём немало было разговоров в литературной среде, резко критически оценившей этот поступок.

Существовала негласная и отвратительная система составления поэтических сборников: в это время, например, В. Костров, составляя антологию «Русская поэзия. ХХ век», включил в неё четыре стихотворения Владимира Фирсова (1937—2011), патриота, яркого лирика, влюблённого в Россию, на первых порах его опекал А. Твардовский, он издал много книг, и в молодости он много сделал в поэзии, занимал твёрдую позицию в литературной борьбе, а Е. Евтушенко, составляя антологию русской поэзии «Строфы века», В. Фирсова вообще не включил. Такой неистовой была литературная борьба.

О красоте природы, о любви, о преданности своей родине, о милосердии, о богатстве человеческой души, о мире романтической мечты и реалистической трезвости взгляда на окружающий мир написаны поэтические книги (добавляю к тому, что уже перечислял чуть ранее) Владимира Цыбина – «Медовуха» (М., 1960), «Пульс» (М., 1963), «Глагол» (М., 1970), Анатолия Передреева – «Судьба» (М., 1964), «Равнина» (М., 1971), Алексея Прасолова – «День и ночь» (1966), «Земля и зенит» (1968), «Во имя твоё» (1971), Владимира Семакина – «Лён колоколится» (М., 1971), Анатолия Поперечного – «Ярость-жизнь» (М., 1973), Анатолия Жигулина – «Костёр – человек» (1961), «Полярные цветы» (М., 1966), «Калина красная – калина чёрная» (М., 1979), «Соловецкая чайка» (М., 1979), Станислава Куняева – «Звено» (М., 1962), «Ночное пространство» (М., 1970), «Свиток» (М., 1976), «Путь» (М., 1982), Виктора Старкова – «Горы не любят слабых» (М., 1965), Николая Рубцова – «Звезда полей» (М., 1965), Валентина Сорокина – «Разговор с любимой» (Саратов, 1968), «Голубые перевалы» (М., 1970), «За журавлиным голосом» (М., 1972), «Огонь» (М., 1973), Владимира Туркина – «Секунды века» (М., 1966), Виктора Кочеткова – «Отзывается сердце» (М., 1975), «Моё время» (М., 1980), «Крик ночной птицы» (М., 1981), «Материнское окно» (М., 1983), Виктора Каратаева – «Славянка» (М., 1972), «Перекаты» (Архангельск, 1980), Владимира Фирсова – «Горицвет» (М., 1965), «Избранное» (М., 1975), – в стихах этих талантливых поэтов предстаёт полноценный мир России, природа её различных областей: тут и «глухая степь кагульская», тут и «полевые целинные станы», тут слышатся и журавлиные голоса, тут и озёрная Русь… Тут слышится и «раскалённое слово», тут глядят и вспоминают «материнское окно» и материнские слова, тут думают о чести, совести, долге, непримиримости к врагам и о преодолении слабости в горькие минуты, тут вспоминают и великих русских людей, исполнивших то, что завещано их талантом, то, что завещано им Судьбой. Олег Чухонцев начал свой творческий путь с публикации стихотворений в журналах «Юность» и «Молодая гвардия» в 1962 году. Острой официальной критике подверглись его стихи «Повествование о Курбском» (Юность. 1968. № 1) и «Кончина Ивана»… После этого скандала стихи печатались изредка лишь в журналах, первая книга стихов «Из трёх тетрадей» вышла лишь в 1976 году, в конце ХХ века он опубликовал сборники «Ветром и пеплом» (1989) и «Стихотворения» (1989). В предисловии «Лицо на групповом портрете» к сборнику «Стихотворения» Олег Чухонцев писал о начале своего творческого пути: «Представьте двадцатидвухлетнего автора с рукописью первой книги, медленно поднимающегося в скрипучем довоенном лифте… где этажом выше располагалось в начале 60-х годов издательство «Советский писатель»… представьте долгое, мучительное, бесконечное ожидание потом, ожидание, ставшее для молодого, а потом и не молодого автора бессрочным, потому что сигнальный экземпляр своего злополучного сборничка он получит через семнадцать лет, чуть ли не к сорока годам, а следующий – ещё через семь, и к своим пятидесяти – две тощие книжки – итог, прямо скажем, невпечатляющий, так что, говоря объективно, такого автора надо признать неудачником» (с. 12—13). Два последних сборника стихов, в которые вошло всё лучшее из его творчества, и сделало Олега Чухонцева ярким поэтом, и имя его вошло в историю литературы ХХ века.