Чтение онлайн

Другія статьи этого періода.

Къ этому же періоду относится много другихъ статей Блинскаго, — лучшія: "О русской повсти и повстяхъ Гоголя", "О стихотвореніяхъ Баратынскаго, Кольцова, Бенедиктова", "О романахъ Лажечникова" и др.

Блинскій о Гогол.

Говоря о Гогол, онъ написалъ цлую исторію русской повсти, сочинилъ разсужденіе объ идеальной и реальной поэзіи. Въ Гогол онъ призналъ художника, который врно отражаетъ дйствительность, призналъ «народность» его повсти, ихъ художественныя красоты. Врный себ, онъ превозноситъ «безсознательность» Гоголя, отсутствіе моральныхъ и иныхъ тенденцій и еще разъ развиваетъ свои взгляды на творчество и творца. "Способность творчества, — говоритъ онъ, — есть великій даръ природы; актъ творчества, въ дум творящей, есть великое таинство, минута творчества есть минута великаго священнодйствія; творчество безцльно съ цлью, безсознательно съ сознаніемъ, свободно съ зависимостью". "Поэтъ — рабъ своего предмета, ибо не властенъ ни въ его выбор, ни въ его развитіи, ибо не можетъ творить ни по приказу, ни по заказу, ни по собственной вол, если не чувствуетъ вдохновенія, которое ршительно не зависитъ отъ него".

Понятно, что, придерживаясь такихъ взглядовъ, Блянскій долженъ былъ въ это время восхищаться стихотвореніями Пушкина: "Поэтъ и Чернь", «Поэту», «Чернь», "Эхо".

Второй періодъ литературной дятельности Блинскаго. Гегель.

Второй періодъ умственнаго развитія Блинскаго далъ ему «систему», которая сразу внесла порядокъ въ его міросозерцаніе. За эту «стройность» системы, въ которой все такъ было ясно, все было ршено, все на мст, Блинскій и привязался къ Гегелю. Теперь въ его мысляхъ и статьяхъ нтъ уже тхъ неясностей, несогласованностей, даже противорчій, которыя были y него наслдіемъ надеждинской школы. [192] Въ своихъ критическихъ статъяхъ сталъ онъ теперь настойчиво твердить о "разумности дйствительнаго", о наличности развитія въ историческомъ ход русской жизни; еще настойчиве сдлались теперь его попытки опредлить «духъ» русскаго народа.

Наиболе типичными статьями этого періода были статьи: "Менцель, критикъ Гёте", "Очерки Бородинскаго сраженія", "Горе отъ ума".

"Менцель, критикъ Гете".

Въ первой изъ названяыхъ статей онъ защищаетъ "дйствительность". "Все, что есть, необходимо, — говоритъ онъ, — разумно и дйствительно… Посмотрите на природу, приникните съ любовью къ ея материнской груди, прислушайтесь къ біенію ея сердца — и увидите, въ ея безконечномъ разнообразіи, удивительное единство; въ ея безконечномъ противорчіи — удивительную гармонію. Кто можетъ найти хоть одну погршность, хоть одинъ недостатокъ въ твореніи Предвчнаго Художника? Кто можетъ сказать, что вотъ эта былинка не нужна, это животное лишнее? Если же міръ природы, столь разнообразный, — столь, повидимому, противорчивый, такъ разумно дйствителенъ, то неужели высшій его — міръ исторіи — есть не такое же разумно-дйствительное развитіе божественной идеи, a какая-то сказка, полная случайныхъ и противорчащихъ столкновеній между обстоятельствами? И однако же есть люди, которые твердо убждены, что все идетъ въ мір ве такъ, какъ должно. Удивительно ли посл этого, что исторія y нихъ является то сумасшедшимъ, то смирительнымъ домомъ, то темницею, наполненною преступниками, a не пантеономъ славы и безсмертія, полнымъ ликовъ представителей человчества, выполнителей судебъ Божіихъ! Хороша исторія!.. Такіе кривые взгляды, иногда выдаваемые за высшіе, происходятъ отъ разсудочнаго пониманія дйствительности, необходимо соединеннаго съ отвлеченностью и односторонностью. «Разсудокъ» уметъ только отвлекать идею отъ явленія и видть одну какую-нибудь сторону предмета; только «разумъ» постигаетъ идею нераздльно съ явленіемъ и явленіе нераздльно съ идеею и схватываетъ предметъ со всхъ его сторонъ, повидимому, одна другой противорчащихъ и другъ съ другомъ несовмстныхъ, — схватываетъ его во всей его полнот и цльности. И потому разумъ не создаетъ дйствительности, a сознаетъ ее, предварительно взявъ за аксіому, что все, что есть, все то и необходимо, и законно, и разумно. Онъ не говоритъ, что такой-то народъ хорошъ, a вс другіе, непохожіе на него, дурны, что такая-то эпоха въ исторіи народа, или человка — хороша, a такая-то дурна, но для него вс народы и вс эпохи равно велики и важны, какъ выраженія абсолютной идеи, діалектически въ нихъ развивающейся.

Обращяясь къ "дйствительности" въ жизни, Блинскій говоритъ: "Самыя преступленія, какъ бы они ни были ужасны, все это для него явленія одной и той же дйствительности, выражающія необходимые моменты духа, или уклоненія его отъ нормальности, вслдствіе внутреннихъ и вншнихъ причинъ". Онъ высмиваетъ тхъ историковъ, которые берутся говорить объ «ошибкахъ» великихъ историческихъ дятелей. Cъ этой точки зрнія онъ осуждаетъ и Менцеля, критика Гёте.

"Очерки бородинскаго сраженія".

Въ стать объ "Очеркахъ бородинскаго сраженія" Глинки, онъ стоя на своей излюбленной точк зрнія, обращается къ русской жизни и защищаеть разумность монархической власти, — ея великое значеніе. "Царь есть намстникъ Божій, — говоритъ онъ, — a царская власть, замыкающая въ себ вс частныя воли, есть преобразованіе единодержавія вчнаго и довременнаго разума". [193] Вс эти идеи, даже патріотическія настроенія, не чуждыя шовинизма, удивительно совпадаютъ съ мыслями Пушкина [194] и настроеніемъ его патріотическихъ одъ. [195]

"Горе отъ ума".

Въ стать о "Гор отъ ума" онъ напалъ на автора за его стремленіе бороться съ русскою "дйствительностью". Поэтому онъ отрицательно отнесся къ Чацкому, назвалъ его "крикуномъ, фразеромъ, идеальнымъ шутомъ", призналъ его лицомъ комическимъ, и причину его «горя» увидлъ не въ "ум", a въ «умничаньи» [196] … Гораздо выше комедій Грибодова поставилъ онъ гоголевскаго «Ревизора», въ которомъ видлъ объективное изображеніе дйствительности, безъ всякихъ попытокъ при помощи «резонеровъ» «поучать» зрителей.

Что такое "дйствительность"?

Въ этой стать критикъ длитъ поэзію на два вида: на "поэзію положенія", или "дйствительности" — и "поэзію отрицанія", или призрачности. Подъ словомъ дйствительность разумется все, что есть міръ видимый и міръ духовный, — міръ фактовъ и міръ идей — разумъ въ сознаніи и разумъ въ явленіи. Словомъ, открывающійся самому себ духъ есть дйствительность, — тогда все частное, все случайное, все неразумное есть призрачность, какъ противоположность дйствительности, какъ ея отрицаніе, какъ кажущееся, но не сущее… Человкъ служитъ царю и отечеству, вслдствіе возвышеннаго понятія о своихъ обязанностяхъ къ нимъ, вслдствіе желанія быть орудіемъ истины и блага, вслдствіе сознанія себя, какъ части общества, своего кровнаго и духовнаго родства съ нимъ — это міръ дйствительности. "Овому талантъ, овому два" и потому, какъ бы ни была ограничена сфера дятельности человка, какъ бы ни незначительно было мсто, занимаемое имъ не только въ человчеств, но и въ обществ, но если онъ, кром своей конечной личности, кром своей ограниченной индивидуальности, видитъ въ жизни нчто общее и, въ сознаніи этого общаго, по степеви своего разумнія, находитъ и источникъ своего счастья, — онъ живетъ въ дйствительности и есть "дйствительный человкъ", a не призракъ, истинный, сущій, a не кажущійся только человкъ. Если человку недоступны объективные интересы, каковы жизнь и развитіе отечества, ему могутъ быть доступны интересы своего сословія, своего города, своей деревни, такъ что онъ находитъ какое-то, часто странное и непонятное для самого себя, наслажденіе, для ихъ выгодъ лишаться собственныхъ, личныхъ выгодъ — и тогда онъ живетъ въ дйствительности. Если же онъ не возвышается и до такихъ интересовъ, — пусть будетъ онъ супругомъ, отцомъ, семьяниномъ, любовникомъ, но только не въ животномъ, a въ человческомъ значеніи, источникъ котораго есть любовь, какъ бы ни была она ограничена, лишь бы только была ограниченіемъ его личности — онъ опять живетъ въ дйствительности. На какой степени ни проявился духъ, онъ — дйствительность, потому что онъ любовь, или безсознательная разумность, a потомъ — разумъ, или любовь, сознавшая себя… Когда его сознаніе, или его субъективно-объективное существованіе, заключено только въ смысл, или конечномъ разсудк, наглухо заперто въ соображеніи своихъ личныхъ выгодъ, въ эгоистической дятельности, a не въ разум, какъ въ сознаніи себя только чрезъ общее, какъ въ частномъ и преходящемъ выраженіи общаго и вчнаго — онъ призракъ, ничто, хотя и кажется чмъ-то". Съ такой точки зрнія осудилъ Блинскій героевъ «Ревизора», видя въ нихъ извращеніе дйствительности.

Что такое русская народность?

Такъ же страстно продолжалъ онъ искать духъ русской народности: нашему гегеліанцу нужно было опредлить "субстанцію" духа русскаго народа, защитить его права на почетное званіе "историческаго народа". «Народность» опредлить ему, при его скептицизм, было не легко — не могъ онъ примкнуть къ "патріотамъ", не выносилъ онъ и "космополитовъ"-

"Терпть не могу я, — писалъ онъ, — восторженныхъ патріотовъ, вызжающихъ вчно на междометіяхъ, илм на квасу да каш; ожесточеншые скептики для меня въ 1000 разъ лучше, ибо ненависть иногда бываетъ только особенной формой любви; но, призваюсь, жалки и непріятны мн спокойные скептики, абстрактные человки, безпаспортные бродяги въ человчеств! Какъ бы ни увряли они себя, что живутъ интересами той или другой, по ихъ мннію, представляющей человчество, страны, — не врю я ихъ интересамъ".

Говоря о народности, Блинскій скоре готовъ былъ примкнуть къ своимъ постояннымъ литературнымъ противникамъ — славянофиламъ, чмъ оказаться въ одномъ лагер съ противниками національной идеи.

"Что «личность» въ отношеніи къ иде человка, — говоритъ онъ, — то «народность» въ отношеніи къ иде человчества. Безъ національностей человчество было бы мертвымъ логическимъ абстрактомъ, — словомъ безъ содержанія, звукомъ безъ значенія. Въ отношеніи къ этому вопросу, я скоре готовъ перейти на сторону славянофиловъ, чмъ оставаться на сторон тхъ гуманнческихъ космополитовъ, потому что если первые и ошибаются, то какъ люди, какъ живыя существа, — а вторые и истину-то говорятъ, какъ такое-то изданіе такой-то логики".

Онъ врилъ въ русскій народъ, въ его будущее: "Да, въ насъ есть національная жизнь, — говоритъ онъ, — мы призваны сказать міру свое слово, свою мысль, но какое это слово, какая мысль — объ этомъ пока еще рано намъ хлопотать!". "Мы вримъ и знаемъ, — писалъ онъ въ одной стать,- что назначеніе Россіи есть всесторонность и универсальность: она должна принять въ себя вс элементы жизни духовной, внутренней, гражданской, политической, общественной и, принявши, должна сама быстро развить ихъ изъ себя. [197]

Взглядъ на русскую исторію и литературу.

Теперь, окрыленный Гегелемъ, онъ примиряется съ русской исторіей, признаетъ существованіе исторіи русской литературы. Но не изученіе фактовъ привело его къ этому врному заключенію, a Гегель съ его системою "развитія".

"Важне всего то, — пишетъ онъ въ 1842 г.,- что наша юная, возникающая литература, какъ мы замтили выше, иметъ уже свою исторію, ибо вс ея явленія тсно сопряжены съ развитіемъ общественнаго образованія на Руси, и вс находятся въ, боле или мене, живомъ, органически-послдовательномъ соотношеніи между собой".