Чтение онлайн

Теперь трудно сказать определенно, почему именно Северный район был избран первым для проведения показательного процесса над его руководителями. Возможно, он был наиболее удален от краевого центра. Возможно, также и потому, что секретарь райкома М. И. Матросов реже других, опять же в силу удаленности района, бывал на заседаниях в Новосибирске и потому казался краевому руководству более самостоятельным в действиях, чем другие. Ничем иным он особенно не выделялся: социальное положение – рабочий, член партии с 1925 г., образование – средняя школа и курсы райпартактива, работал в этой должности с декабря 1933 г. 20–26 апреля 1937 г. на районном перевыборном партсобрании, которое проводилось тогда в демонстративном порядке по решению февральско-мартовского 1937 г. пленума ЦК, был вновь избран секретарем – за него проголосовало 60 человек, против – 1. В качестве положительных сторон отмечались его «непримиримая борьба с классовыми врагами, борьба за укрепление колхозов, большевистское чутье», в качестве отрицательных – грубость и высокомерие. Но скорее всего причиной того, что выбор пал именно на Северный район, явился арест к этому времени председателя райисполкома И. Н. Демидова. Обсуждению этого факта было посвящено специальное собрание районного партактива 20 июля 1937 г., на котором с докладом «О методах враждебной работы врагов народа в районе» выступал начальник районного отделения НКВД Плотников. Характерно, что на этом собрании М. И. Матросов в ответ на реплику одного из присутствующих о том, что «арестовывают много коммунистов», заявил: «Настоящих коммунистов никто и никогда не арестовывал, а арестовывали врагов народа с партбилетом в кармане». Скоро он смог убедиться в правильности своего заявления.

В хозяйственном отношении район мало чем отличался от других. Постоянные прорывы то в севе, то в уборке сена, то в хлебозаготовках. Массовый падеж скота из-за недостатка кормов и плохого ухода, доходивший в некоторых хозяйствах до 100 %. Ежегодные хлебозаготовительные кампании превращались в настоящие боевые операции в деревне с арестованными и расстрелянными. Руководители района носились от одного колхоза к другому (а их в районе было более 80). Матросов так и не добился от краевого руководства выделения для района автомашины.

Отчуждение колхозников от результатов своего труда, их подневольная незаинтересованность в труде, начавшиеся с момента проведения насильственной коллективизации, уже к этому времени, к середине 30-х гг., проявились в полной мере. Колхозники, как правило, выходили на работу в 11 и уходили с поля в 17 часов. Вполне закономерно, что при таком отношении к делу урожай был чрезвычайно низкий. В 1936 г. ржи (а это была главная сельскохозяйственная культура в районе) собрали в среднем по 5,3 ц с гектара, пшеницы -5,9, а в 55 колхозах урожайность была еще ниже. В результате в этих колхозах на трудодень выдали всего по 600–900 граммов хлеба, а кое-где смогли выдать только овес. Не случайно поэтому колхозники всеми способами преодолевали установленные запреты и бежали из деревни. Так, по 10–12 колхозам, как сообщало 9 июля 1936 г. в краевые органы местное руководство, «ушло до 60 % трудоспособных мужчин, а семьи, как правило, остаются в колхозе и многие из них не выходят на работу, ссылаясь на то, что муж заработает, прокормит. В этих районах полностью погибли озимые – по району гибель озимых выражается в 40 %». К тому же никаких промтоваров в село практически не завозили: типичная жалоба тех лет – «в сельпо ничего нет». Да если бы и было, цены на них никак не увязывались с теми доходами, которые колхозы получали за сдаваемую ими продукцию, а колхозники на трудодни.

Можно представить себе то положение, в котором находилось районное руководство, когда из краевого центра требовали выполнения установленного плана хлебопоставок любой ценой! Угрожающая обстановка складывалась и к осени 1937 г. Вот строки из постановления Северного райкома от 6 августа: «План сеноуборки и силосования по району не выполнен… Ряд колхозов до сих пор не приступил к хлебоуборке».

Какую же политическую, социальную и экономическую ситуацию раскрывает эта история? Спланировав Большой террор как боевую операцию против населения страны, сталинская власть постаралась, кроме прямых результатов уничтожения и изоляции своих возможных противников и неблагонадежных, получить еще и дополнительные утилитарные результаты, побочные выгоды. Во-первых, открытыми процессами прикрыть тайный ночной, многократно более массовый террор. Во-вторых, переложив собственные преступления на часть своих наместников как на «козлов отпущения» и избавившись от них, реабилитироваться в глазах народа, сохраняя и укрепляя установленную систему политического, социального и экономического насилия. В-третьих, прикрыть террор против народа организованным и восторженным согласием самого народа с террором против отдельных представителей власти, переложив тем самым историческую ответственность за массовые убийства на народ, сделав его соучастником убийств организованных властью. И наконец, укрепить таким образом коммунистический режим аморально-политическим единством с народом, что в значительной мере удалось, как показали последующие события.

Но как грубо и примитивно все это творилось! Сталин требует шифром, тайно организовать открытые показательные процессы, раздуть истерию в печати, согнать народ на собрания, чтобы мобилизовать массы на борьбу с «врагами народа», и Эйхе в Западно-Сибирском крае все это организует, раздувает, сгоняет и мобилизует, после чего дает отчет о проделанном. В чем же он отчитывается? В том, как его опричники грабили и насиловали крестьянство. В то, что они были троцкистско-японо-бухаринско-германскими шпионами и диверсантами, не верили ни Эйхе, ни Сталин, организовавший эту вакханалию, ни сколько-нибудь рассудительные из колхозников. Но Эйхе требовалось списать на кого-то развал сельского хозяйства в крае, вызванный коллективизацией. Сталину требовалось то же самое, но с ответственностью не за Запсибкрай, а за СССР.

Не мог секретарь райкома партии, тот же Матросов, в коммунистической системе власти под надзором вышестоящих начальников и стучащих на него подчиненных творить то, что ему заблагорассудится. Нет, его произвол был санкционирован, его произвол был способом выполнения планов хлебозаготовок, сева и т. д. вплоть до организации стахановского движения без остаточных средств на материальное поощрение. И никакими иными способами местные власти не могли в тех условиях собрать недоимки и деньги на очередной заем, кроме как устраивая ночные тревоги и описывая за долги крестьянское имущество и конфискуя крестьянские избы. Потому-то и секретарь райисполкома Коротаев месяцами мариновал жалобы и просьбы колхозников и не давал им дальнейшего хода.

В 1937 г. сталинские наместники оказались в буквальном смысле между молотом и овальней. Именно на них как на конкретных виновников был направлен гнев трудящихся масс за свое беспросветное существование. Настал час, когда колхозники могли вдоволь поглумиться над своими непосредственными мучителями. Естественно, что народ расценил действия вышестоящей власти как проявление высшей справедливости, когда увидел поверженным того Матросова, который до недавнего времени был «грозой» для всего района, перед которым «подхалимничали, пресмыкались, заискивали».

Строки из письма Эйхе Сталину о том, что «судебные приговоры» над врагами народа – вредителями сельского хозяйства – встречены единодушным одобрением широчайших масс рабочих, колхозников и служащих. На многочисленных собраниях и митингах трудящиеся единодушно требуют выкорчевать до конца «троцкистско-бухаринских бандитов, шпионов, вредителей и диверсантов», вполне соответствовали действительности того времени. Вот, к примеру, постановление одного из таких собраний в день окончания процесса 20 сентября: «…Заслушав сообщение о приговоре спецколлегии Западно-Сибирского краевого суда над врагами народа, орудовавшими в Северном районе, мы, колхозники колхоза им. Крупской, с большим удовлетворением и радостью встречаем этот единственно справедливый приговор о расстреле заядлых врагов народа Демидова, Матросова, Синева, Новгородцева, Коротаева, Воробьева и Промыслова, этих право-троцкистских, японо-немецких вредителей, шпионов и диверсантов. Приговор о расстреле этих смердящих фашистских псов полностью выполнил нашу волю и наше желание.

Мы еще крепче сплотимся вокруг нашей славной Коммунистической партии и любимого я друга и учителя товарища Сталина… Мы обязуемся в ближайшие дни закончить хлебоуборку и достаточно выполнить государственный план зернопоставок и натуроплату МТС. Мы берем на себя обязательство к 20-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции внести сумму подписки на заем обороны…»

Ш. Фицпатрик эти процессы напомнили карнавал, о котором писал М. М. Бахтин: «…Это был, без сомнения, политический театр, но такой, в котором все участники – свидетели и публика – наслаждались унижением своего бывшего начальства. Это напоминало лубок XVIII в., изображавший похороны огромного, связанного кота стаей пританцовывающих от радости мышей».

Нет, здесь был не просто карнавал средневекового типа, который имел место на Западе. Наоборот, «здесь мы видим полное „переворачивание“ карнавала, превращение его из культуры народной в культуру правящей верхушки с заменой здорового, пусть и грубого смеха черным садистским юмором, патологией…»

Улучшилось ли положение в Северном районе после расстрела местного руководства? Нет, ухудшилось. Об этом ярче всего свидетельствует воззвание «Все на спасение урожая!», которое следует датировать концом октября 1937 г. Текст настолько выразителен, что его стоит процитировать почти полностью: «Зима началась. Руководители колхозов, сельсоветов и районных организаций, которые не сделали в свое время выводов из предупреждений ЦК нашей партии и не приняли своевременных мер по усилению хлебоуборки и хлебосдачи, получили жестокий удар. За преступное благодушие и неповоротливость колхозы должны теперь расплачиваться огромными убытками: десятками и сотнями гектар неубранного хлеба, снижением ценности трудодня колхозника. Почти два месяца продолжались уборочные работы – срок более, чем достаточный, чтобы своевременно убрать и обмолотить без потерь весь обильный урожай этого года 28 000 га. И только исключительной безответственностью и нерасторопностью в организации труда, прямым игнорированием технических средств и особенно простейших уборочных машин, крайне неумелым сочетанием всех полевых работ, приведшим к оппортунистической очередности объясняется тот факт, что в районе осталось нескошенным хлеба около 4000 га и незаскирдованным около 12 000 га.

Особенно низки темпы уборочных работ были в пятидневку с 30 сентября по 5 октябре, за этот период мы имеем прирост по косовице лишь 3,2 %, по скирдованию – 4,5 %, по обмолоту – 3,7 % и по вывозу хлеба – 8,9 %. Некоторые колхозы и даже целые сельсоветы „умудрились“ за всю пятидневку не скосить ни одного гектара колосовых, заскирдовать и обмолотили до одного или 1–2 % к годовому плану… Невыходы на работу в колхозах за последние дни повысились, производительность труда крайне низка, некоторые колхозы совершенно перестали выходить в поле и занялись домашними работами…»