Чтение онлайн

Наступление захватило Советское Верховное Главнокомандование врасплох. Лишь по прошествии нескольких дней оно полностью осознало масштабы угрозы[9]. Наступление не только поставило под удар наиболее далеко продвинувшиеся советские части, заставив их спешно отступить, но и по мере своего успешного развития на протяжении первой половины марта привело к тому, что в руки немцев вновь начали переходить районы, которые советские люди считали уже окончательно освобожденными. После победного ликования вернулись дни острой тревоги. 15 марта Манштейн вновь взял Харьков, 18-го — Белгород. Стала вырисовываться чрезвычайно серьезная опасность: дойди немцы до Курска и дальше — в окружении оказались бы не только армии Рокоссовского, но и все другие соединения, наступавшие на центральном участке фронта. Сталин позже говорил о попытке фашистов «взять реванш за Сталинград»[10]. На фронт были спешно направлены сначала Василевский, потом Жуков. Ликвидировать опасность, однако, помогло не столько их присутствие, сколько быстрая переброска подкреплений, предназначавшихся вначале Рокоссовскому. Манштейн был остановлен сразу за Белгородом. /87/

В боевых операциях наступила пауза, обусловленная весенней распутицей. Как и годом раньше, обе стороны использовали ее для уточнения своих планов. Советское командование намеревалось возобновить столь резко прерванное наступление, по-прежнему концентрируя основную часть сил на южном фланге. Не только военные, но также политические и экономические соображения побуждали его отдавать предпочтение южному театру действий. Однако в конце марта советские военачальники получили от своей агентурной разведки сведения о том, что и немцы не намерены оставаться пассивными: они готовятся к очередному, третьему подряд летнему наступлению. Позже в Москву был доставлен и точный план немецкой операции[11].

Замысел ее как бы вырастал из операции, предпринятой Манштейном в феврале — марте. В результате последних боев линия фронта стала извилистой, с выступами и впадинами. Особенно явственный выступ с советской стороны обрисовался на уровне Курска. Немецкий стратегический план, как это стало все более четко определяться в первую половину апреля, был нацелен на то, чтобы отсечь этот выступ концентрическими ударами по его основанию. Такие сдвоенные удары должны были наноситься с севера, из района Орла, и с юга, из района Белгорода. Наступающие должны были соединиться под Курском, заключив в кольцо крупную группировку советских армий, находившихся к западу от этого города. В случае успеха нацисты смогли бы еще раз добиться перелома стратегической ситуации, на этот раз в свою пользу, перехватить инициативу и снова устремиться на восток. Двойной прорыв советской обороны планировалось осуществить с помощью крупных масс танков, в том числе большого числа танков новых моделей, «тигров» и «пантер», уже примененных с успехом во время предыдущего наступления Манштейна. Вся операция носила кодовое название «Цитадель»[12].

Перед Советским Верховным Главнокомандованием вновь встала дилемма, которую годом раньше оно не в состоянии было разрешить: ждать вражеского удара на оборонительных позициях с целью измотать немцев и затем перейти в контрнаступление или предупредить противника, взяв на себя инициативу первого удара? Мнения и на этот раз разделились. В своем докладе 8 апреля Жуков категорически высказался за первое предложение[13]. Василевский придерживался такой же точки зрения. Рокоссовский со своей стороны предлагал возобновить наступление на вражескую группировку в районе Орла. Сталин колебался: он опасался, что советские войска не выдержат массированной атаки вражеских танков[14]. (Таков же был расчет немецких генералов, помнивших, что таким образом им всегда удавалось прорывать советскую оборону с первого же удара[15].) На совещании в очень узком составе, состоявшемся в Москве 12 апреля, возобладал оборонительный вариант. Однако в случае, если бы немцы /88/ стали оттягивать начало своей операции, не исключался и второй вариант. В частности, началась разработка наступательной операции на Орел, которую предлагал Рокоссовский[16].

После двух лет войны и нескольких жестоких поражений немцы были уже далеко не те, что прежде. Но это совсем не означало, что они перестали сопротивляться. Красная Армия только что испытала это на себе, и сам Сталин, на этот раз куда более осторожный, чем год назад, публично признавал это[17]. Англичане и американцы все еще не открыли в Европе второй фронт, которого с настойчивостью добивалась Москва. Вместо этого они высадились в Северной Африке и еще только готовились к высадке в Италии. Гитлер по-прежнему мог держать в России 70% своих вооруженных сил[18]. На его стороне к тому же был и психологический фактор: летом его дивизии всегда шли вперед.

Но благодаря напряженным организационно-политическим усилиям (о которых мы подробнее скажем ниже) советская сторона обладала теперь общим превосходством над противником: превосходством в живой силе, несмотря даже на свои колоссальные потери, и — что не менее важно — превосходством в вооружении. Это совокупное превосходство было достигнуто впервые за всю войну. Его не было даже под Сталинградом. Советские войска в этом сражении опирались на целый ряд стратегически выгодных факторов, но у них еще не было явного перевеса в живой силе и технике[19]. Теперь положение резко переменилось. Советская сторона имела 6,4 млн. человек против 5,3 млн. у противника (в числе которых было еще около полумиллиона солдат разных мелких союзников Гитлера). По артиллерии соотношение было 99 тыс. орудий против 54 тыс., по танкам — 9600 против 5850, по самолетам — 8300 против 3 тыс.[20] Отсюда та относительная уверенность, с какой советское командование могло ожидать надвигающееся испытание.

У советской стороны было еще одно преимущество. Нет таких воспоминаний или исторического исследования, в котором не признавалась бы важнейшая роль, принадлежавшая в данном случае агентурной разведке и добытым ею сведениям. Хотя Гитлер подчеркивал, что одним из условий готовящейся операции является абсолютная секретность[21], советской разведывательной сети удалось раскрыть не только общие планы немцев, но также численность и дислокацию войск, направление ударов и точный момент начала наступления[22]. Даже Сталин, который прежде — и, пожалуй, несправедливо — всегда жаловался на свои разведслужбы, на этот раз выразил удовлетворение их работой[23]. Теперь он в отличие от прошлого с доверием отнесся к полученной информации, возможно, потому, что она согласовывалась со сведениями, которые поступали от фронтовой разведки, действующей в непосредственном тылу врага, а также с выводами его генералов. Именно в этот период, рассказывает Жуков, Сталин, «как никогда, внимательно» прислушивался к мнениям военных[24]. /89/ В течение мая и июня в советских штабах царило большое напряжение. Упреждающая наступательная операция к югу от Орла в последний момент была отменена, так как стало известно, что немцы вот-вот перейдут в наступление[25]. Гражданские власти прифронтовых городов, в частности Курска, выдвинули было предложение о заблаговременной эвакуации жителей. Но военное руководство воспротивилось, так как подобные меры могли деморализовать войска: на этот раз враг не должен был пройти[26]. Нервозность усиливалась, в частности, из-за самой точности сведений, добытых агентурной разведкой: дважды она сообщала «окончательную» дату — сначала 10, потом 26 июня, — но наступление все не начиналось. И дело было не в ошибках разведслужбы, а в том, что само гитлеровское командование оба раза откладывало назначенную операцию. Некоторые советские генералы начинали проявлять нетерпение, опасаясь, как бы не был потерян удобный момент для перехвата инициативы. Наиболее настойчивым в этом отношении был Ватутин, командующий Воронежским фронтом, который занимал позиции на южном участке Курской дуги. Сталин, все еще не до конца освоившийся с идеей неподвижного ожидания первого хода противника, склонялся к тому, чтобы согласиться с Ватутиным. Но Василевский и Жуков решительно настаивали на оборонительном плане. Много лет спустя первый из них с большим удовлетворением вспоминал, что у Главнокомандования хватило тогда выдержки и нервов, чтобы не повторить ошибку 1942 г. и не начать преждевременно наступление. Такой шаг, на его взгляд, дал бы лишний шанс германским стратегам[27].

Войска использовали затянувшуюся паузу для создания на наиболее вероятных участках наступления противника мощной полосы оборонительных сооружений. В целом гитлеровское командование сосредоточило на Курской дуге 70% своих танковых и 60% авиационных дивизий, действующих на Восточном фронте. В свою очередь советское командование сконцентрировало здесь 34% своей пехоты, примерно половину всей артиллерии и 70% танков[28]. Таким образом, советская сторона имела значительный перевес на поле предстоящей битвы: решение стянуть в одно место такие силы выглядело бы, конечно, рискованным, не имей советское командование уверенности, что именно здесь, и нигде больше, немцы предпримут попытку совершить прорыв. Советская оборона была насыщена огневыми средствами и глубоко эшелонирована: различные заграждения, противотанковые препятствия, минные поля тянулись на протяжении десятков километров. В дополнение ко всему за войсками первой линии к востоку от Курска был сосредоточен мощный резервный фронт (ему было присвоено наименование «Степной», а командующим назначен Конев), представлявший группировку из пяти общевойсковых, одной воздушной армий и шести отдельных корпусов (три моторизованных и три кавалерийских). Никогда ни в одной войне в тылу у сражающихся войск не создавалось группировки подобной мощи. Основная ее цель заключалась в том, чтобы усилить удар /90/ наступающих войск в момент, когда немецкие атаки окончательно выдохнутся. Вместе с тем перед Коневым ставились и оборонительные задачи: размещенные на равном удалении от обоих пунктов ожидаемого прорыва, его войска должны были быть наготове, чтобы вступить в действие там, где не удалось бы полностью сдержать наступающего противника[29].

Битва под Курском, продолжавшаяся почти два месяца, вошла в историю как самое крупное из когда-либо происходивших танковых сражений. Немцы начали наступление на рассвете 5 июля, обрушив на советскую оборону самые мощные танковые «клинья» за всю русскую кампанию. Острие этих «клиньев» составляли новые танки типа «тигр». Но на этот раз их ждала совсем не такая встреча, как в прошлом. Советские штабы провели бессонную ночь в ожидании начала атаки. Узнав от военнопленных точный час, на который она назначена, советское командование решило нанести по уже выдвинутым на исходные рубежи вражеским войскам упреждающий удар своей артиллерии. Хотя эта контрподготовка и не дала всех ожидавшихся от нее результатов, она все же оказала на наступающих деморализующий эффект[30]. Когда же немцы все-таки пошли в атаку, то натолкнулись на ожесточенное и хорошо организованное сопротивление. Длительная подготовка позволила советским солдатам встретить врага во всеоружии. Дни, когда в их рядах царил страх перед танками, ушли в прошлое. Из траншей, над которыми проскрежетали гусеницы танков, продолжал вестись огонь. Артиллеристы стреляли прямой наводкой по наступающим, но не уходили с позиций. С первого же мгновения противоборство приобрело предельно напряженный характер.

Немцы атаковали именно в тех двух пунктах, которые были предусмотрены: на северном отрезке фронта — южнее Орла, на участке, занятом войсками Рокоссовского; на южном — севернее Белгорода, на участке, удерживаемом войсками Ватутина. И в том, и в другом случаях оборона оказалась практически непреодолимой. В первый же день атакующие части понесли чрезвычайно высокие потери, что ослабило их способность проникновения в глубину обороны противника. Преодолев одну полосу заграждений, гитлеровцы сразу же обнаруживали новые, еще более трудные препятствия. И все же они не прекращали попыток пробить брешь в советской обороне. Ход боевых действий на двух направлениях наступления стал принимать несколько различный характер. На северном участке он был более благоприятным для советских войск. Немного продвинувшись в первый день, немцы практически оказались блокированы советскими дивизиями, расставленными Рокоссовским с большим тактическим мастерством. После пятидневных кровопролитных атак гитлеровцам — на тех двух направлениях этого участка фронта, где они сосредоточили максимум /91/ сил, — удалось одолеть лишь около десятка километров. Однако их наступательный порыв полностью истощился. 12 июля советские части в свою очередь атаковали немцев в других пунктах Орловского выступа и вынудили наступавших остановиться, чтобы не оказаться обойденными с тыла.

Сложнее развивались события на фронте Ватутина. Здесь сопротивление советских войск отличалось не меньшим упорством. Но у атакующих были сосредоточены здесь большие силы, и, хотя каждый шаг стоил им огромных потерь, на направлении главного удара им все же удалось несколько больше потеснить советские войска[I]. После шести дней непрерывных атак гитлеровцы продвинулись примерно на 35 км, грозя взломать даже столь хорошо укрепленную оборону. В этот-то момент им навстречу и выдвинулись две армии из резерва Конева, в том числе 5-я танковая армия генерала Ротмистрова. 12 июля около деревни Прохоровка лоб в лоб столкнулись две лавины танков. С рассвета и до темноты под несмолкающий рев моторов, грохот выстрелов и взрывов, в удушающих облаках пыли и в дыму пожаров шел бой, в котором участвовало 1200 бронированных машин. К исходу дня вся местность была усеяна сожженными и развороченными остовами танков[31]. Потери были очень большими у обеих сторон. По способность немцев к наступлению была окончательно подорвана; несколько дней спустя их обескровленные части вынуждены были отступить на исходные позиции.