Чтение онлайн

В каких же преступлениях обвиняются все эти люди? Хаит, который в ФРГ „за свои прошлые заслуги получил докторскую степень по истории востока“, был, оказывается, убийцей тысяч мусульман. Кромиади, будучи „комендантом гитлеровского лагеря смерти“, буквально купался в крови своих жертв, лично принимал участие в уничтожении тысяч человек. Сахаров в жестокостях и убийствах превзошел даже собственного отца, „белогвардейского“ генерал-лейтенанта. Демский был агентом гестапо и командиром „карательного батальона“ (имеется в виду регулярный русский восточный 605-й батальон) и ручьями проливал кровь своих соотечественников. И наконец, Поздняков, „полковник гестапо“ и „организатор массовых убийств“, за свои заслуги в „окончательном решении расовой проблемы в третьем рейхе“ едва не удостоился звания гитлеровского генерала[805]. Советские авторы не скупились на подробности, очевидно, считая, что надо как следует поработать, чтобы привлечь внимание демократических правовых государств.

Методы, используемые советской пропагандой против власов-цев, в принципе ничем не отличались от тех, которые применялись Советами для дискредитации лиц, во время войны связанных с добровольческими соединениями, а после войны занявших ответственные посты в администрации ФРГ. Например, обвинения в военных преступлениях выдвигались против федерального министра профессора Теодора Оберлендера и Ганса Герварта фон Биттенфель-да, посла, государственного секретаря и начальника канцелярии федерального президента. Профессор Оберлендер во время войны был капитаном вермахта, командиром особого отряда Бергманн, состоявшего из горцев оккупированных районов Кавказа и подчинявшегося начальнику Абвера адмиралу Канарису. Оберлендер был уволен из вермахта за резкую критику восточной политики национал-социалистов. Герварт фон Биттенфельд был до войны советником германского посольства в Москве, во время войны — ротмистр, адъютант генерала добровольческих соединений в ОКВ Кестринга. Невиновность Оберлендера была доказана в суде[806], а что касается фон Биттенфельда, прозванного нотариусом власовской армии, в свое время принадлежавшего к группе заговорщиков вокруг полковника генштаба графа Штауффенберга, то у него просто не было возможности совершать кровавые преступления в оккупированных районах, поскольку он состоял адъютантом при старом генерале, в основном выполнявшем совещательные функции[807]. Не стоит тратить время на доказательства беспочвенности советских обвинений. Др. Хаит, статья о котором была напечатана в „Известиях“, ответил на нее в горько-ироническом тоне[808].

В 1930 году Черчилль писал, что большевистские „диктаторы“ только до 1924 года уничтожили 28 епископов, б 000 профессоров и учителей, 9 000 врачей, 12 950 помещиков, 54 000 офицеров, 70 000 полицейских, 193 290 рабочих, 260 000 солдат, 355 250 представителей умственного труда и промышленников, 815 000 крестьян. Эти цифры подтверждаются мистером Хирнсхоу из Кинге колледжа в Лондоне в его блестящем введении к „Обзору социализма“. В эти цифры не входят чудовищные потери русского населения от голода.

И Черчилль отмечает, что в деле уничтожения людей ни один азиатский завоеватель, никакой Тамерлан или Чингисхан не мог бы потягаться с Лениным, которого Черчилль сравнивает с чумной бациллойбЗ. Что же касается Сталина, то по самым осторожным подсчетам в его эпоху, в период 1930-1950 гг., по идейно-политическим причинам было уничтожено как минимум 20 миллионов человек[809]. И вот теперь проповедники этого режима обвиняли в жестокости тех, кто против режима восстал! Впрочем, при всей своей примитивности, обвинения против власовцев не прошли бесследно: советский лексикон оказал свое воздействие на ментальность западной общественности, мало сведущей в этом вопросе.

В 1979 году администрация президента Дж. Картера приступила, по советским настояниям, к юридическим мерам против некоторых американских граждан, которые родились в СССР и приехали в США после войны[810]. Советское правительство с готовностью предоставило обвинительный материал из архивов КГБ. На этом основании департамент юстиции США до 1980 года провел не менее 260 предварительных расследований на предмет „возможного участия в военных преступлениях“ тех или иных лиц[811]. Следует сказать, что новая политика американского правительства не встретила в США ни малейшего сочувствия. Внутри департамента юстиции произошло даже нечто вроде революции, во всяком случае — были очевидные признаки недовольства[812]. Смешно было бы предполагать, что власти США сотрудничают с КГБ в расследовании случаев, в которых речь идет о „преследовании по расовому, религиозному или национальному признаку либо в силу политических убеждений“. В отличие от СССР и от Западной Германии в США не решается вопрос об определении уголовных наказаний, эти расследования носят гражданский, а не уголовный характер[813]. Верховный суд разбирает лишь вопрос о правомерности лишения обвиняемого американского гражданства в случае обмана иммиграционных властей при въезде в страну, при этом департамент юстиции прилагает все усилия для выяснения обстоятельств каждого конкретного дела[814].

Так, 28 марта 1980 года посольство США запросило министерство иностранных дел в Бонне в вербальной ноте No 126 о подготовке и передаче копий большого числа актов, документов и рукописей, которые были перечислены в указателе источников и документов в моей книге „Восточные легионы“. В вербальной ноте No 31 от 17 марта 1983 года речь шла о предоставлении копий определенных материалов из указателя к моей книге „Немцы и калмыки“. Эти официальные шаги американского правительства свидетельствуют о том, что Бюро специальных расследований довольно серьезно относится к своей работе[815]. Однако текст вербальной ноты No 31 порождает некоторые сомнения: уж не оказывает ли КГБ известное влияние на образ мыслей и действий этого отдела департамента юстиции США? Из ноты следует, что американское правосудие приступило к дознанию против членов добровольческих формирований и РОА в связи с их предполагаемыми военными преступлениями. О применяемых при этом методах можно судить по случаю бывшего капитана вермахта и командира дивизиона калмыкского кавалерийского корпуса А. Болдырева, одного из немногих калмык-ских офицеров, кому удалось избежать выдачи и преследований и завуалированные угрозы которому появились в советской печати еще в 1963 году, сразу после того, как стало возможно вообще упоминать о калмыках. В ноте No 31 высказывается подозрение, что Болдырев „в начале 1943 года участвовал в эксцессах в городе Элиста“. Однако город Элиста был освобожден от немцев и занят советскими частями днем 31 декабря 1942 года. Ранним утром 1 января немецкий арьергард находился в 50 километрах к юго-западу от города. Правда, „в начале 1943 года“ в Элисте действительно имели место эксцессы: только это была „кровавая баня“, которую советские устроили калмыкам. Мне рассказал о ней 14 сентября 1971 года генерал танковых войск в отставке граф фон Шверин, бывший уполномоченный по делам безопасности канцлера Аденауэра.

Остается лишь надеяться, что американские органы дознания окажутся в состоянии, во-первых, отличить советские преступления от немецких, а во-вторых, провести различие между политическими и военными делами участников Русского освободительного движения и возможными злоупотреблениями, в которых было замешано ничтожное меньшинство эмигрантов, состоявших на службе у немецких органов безопасности. В противном случае США вновь окажутся в роли пособников Советского Союза в борьбе за устранение политических противников советского режима. Такой прецедент уже имеется: это участие США в противозаконных выдачах. Если это повторится, то советское руководство, не сумевшее справиться с власовской проблемой идеологическими средствами и прибегшее к другому пути юридическому, одержит важную пропагандистскую победу, доказав, что карающая десница советской власти достаточно сильна, чтобы извлечь из далекой, свободной Америки одряхлевших противников сорокалетней давности и расправиться с ними.

По зрелом размышлении советская сторона решила рассматривать власовскую проблему как вопрос, относящийся исключительно к области юриспруденции. Поэтому не удивительно, что даже в 1973 году информация о Русском освободительном движении преподносилась советской общественности в форме отчета об уголовном деле. Оба автора, А. В. Тишков и Ф. Титов, старались при этом устранить всякое сомнение в законности суда над генералом Власовым и его одиннадцатью подельниками, проведенного Военной коллегией Верховного Суда СССР в 1946 году. По их заверениям, каждый пункт обвинения, каждый эпизод „преступной деятельности обвиняемых“ был тщательно изучен в соответствии с Уголовно-процессуальным кодексом РСФСР и подтвержден показаниями свидетелей и другими доказательствами. Предварительное следствие длилось 16 месяцев, по делу были опрошены 28 основных свидетелей, приняты во внимание показания еще 83 человек, проведена даже графологическая экспертиза для установления подлинности подписей. Материалы следствия составили три объемистых тома[816].

Судя по всему, перед нами — тщательно подготовленный и безупречно проведенный процесс. Почему же, однако, мы узнаем подробности лишь через 27 лет? И если суть дела настолько бесспорна, как убеждают нас советские авторы, то почему процесс был абсолютно тайным и на него не допустили хотя бы самый узкий круг общественности — как это имело место на аналогичном процессе генерал-фельдмаршала фон Вицлебена* в народном суде рейха 7-8 августа 1944 года? Почему еще и сегодня приходится гадать, кто председательствовал на суде — уж не Ульрих ли, генерал-полковник 1остиции, прославившийся показательными процессами 30-х годов[817], кто были заседатели и кто — защитники, если вообще таковые имелись, и что они говорили? П. Григоренко в своих мемуарах пишет, что сначала, очевидно, было намерение провести открытый суд на манер показательных процессов 30-х годов, но „поведение власовцев we испортило“[818]. Сам Власов, Трухин и большинство других обвиняемых отказались признать себя виновными в измене Родине. Как пишет Григоренко (со слов знакомого офицера, принимавшего участие в подготовке процесса):

Все они — главные руководители движения — заявили, что боролись против сталинского террористического режима. Хотели освободить свой народ от этого режима. И поэтому они не изменники, а российские патриоты. .. Власов и Трухин твердо стояли на неизменной позиции: „Изменником не был и признаваться в ' измене не буду. Сталина ненавижу. Считаю его тираном и скажу об этом на суде“. Не помогли... обещания жизненных благ. Не помогли и... устрашающие рассказы... Власов на эти угрозы ответил: „Я знаю. И мне страшно. Но еще страшнее оклеветать себя. А муки наши даром не пропадут. Придет время и народ добрым словом нас помянет“. Трухин повторил то же самое.

Очевидно, именно этой твердой позицией Власова и остальных руководителей РОА[819]объясняется закрытость и поспешность заседания Военной коллегии Верховного Суда СССР, которое началось за закрытыми дверями 30 июля 1946 года и закончилось 1 августа смертным приговором всем двенадцати обвиняемым. В тот же день генерал Власов и его соратники были повешены во внутреннем дворе Таганской тюрьмы в Москве[820].

Тишков и Титов не дают никаких объяснений по этому поводу, однако признают, что публикация подробностей процесса, проведенного почти 30 лет назад, преследует политические цели[821]. Они несколько раз подчеркивают, что „судебный процесс сорвал маски „идейных борцов“ с лица предателей, вскрыл истинные причины и мотивы их преступления“. Чтобы окончательно убедить советскую общественность в преступном характере власовского движения, они приводят скрываемые до тех пор факты. Впрочем, ничего другого им не остается — ведь они тут же утверждают, что Власов „совершил особо опасные государственные и военные преступления против СССР“. Из статей Тишкова и Титова можно составить представление, что же именно инкриминировали Власову: активную контрреволюционную и антисоветскую деятельность возглавляемого им КОНР и создание армии для вооруженной борьбы с советской властью, армии, которая, хотя и ненадолго, все же действительно вступила в бои с Красной армией. Власов обвиняется в преступных действиях однако Тишков и Титов пишут исключительно об его политической и военной деятельности. Эта противоречивость заставляет лишний раз сопоставить советские обвинения с тем, что в действительности представляло собой Русское освободительное движение.