Чтение онлайн

О вы, рабы прелестных жен! Я уж давно влюблен!

В любовный сон я погружен. Я уж давно влюблен.

Еще курилось бытие, еще слагался мир,

А я, друзья, уж был влюблен!..

(Перевод И. Сельвинского)

Возведение в категорию «божественного» человека и любви, выражаемое метафорически и воспринимаемое как высокая поэзия, ярко передано в газели:

Я — живописец. Образ твой творю я каждый миг!

Мне кажется, что я в него до глубины проник.

Я сотни обликов создал — и всем я душу дал,

Но всех бросаю я в огонь, лишь твой увижу лик.

О, кто же ты, краса моя: хмельное ли вино?

Самум ли, против снов моих идущий напрямик?

Душа тобой напоена, пропитана тобой,

Пронизана, растворена и стала как двойник…

(Перевод Е. Дунаевского)

Особую известность принесла Руми большая поэма из шести книг, подписанная на этот раз его именем. Он диктовал ее, как и все стихи, своим ученикам в течение десяти лет. Поэма «Духовное маснави» состоит из притч и проповеди. Руми выступает здесь как создатель суфийской системы, сочетающей пантеизм и монистическо-мистическую концепцию.

В человеке живет не только плотское, но и духовное начало, дающее основание для обожествления человека. Обожествление связано с постигающим разумом (душою), средоточие которого — сердце, а средство постижения — любовь. Постижение божества путем отождествления с ним доступно любому. Руми отбрасывает мусульманскую обрядность. В одной притче Муса (библейский Моисей) слышит, как пастух обращается к богу: «Где ты? Пусть бы я твою голову расчесывал, пусть бы я кожаные лапти шил тебе, частым швом их строчил. Пусть бы я тебе платье шил, твои вши убивал, молоко тебе приносил, о Достопочтенный!…О Ты, в жертву которому пусть пойдут все мои козы!..» Муса возмущен и укоряет пастуха: «Еще не став мусульманином, ты уж стал вероотступником!» Но когда убитый горем пастух уходит в пустыню, то господь говорит Мусе, что вера пастуха ему дороже проповеди пророка: «Ибо сердце есть сущность, а речь — это просто случайные слова…». Муса догоняет пастуха, просит прощения и провозглашает, что добрые чувства и есть истинная вера. В других притчах Руми развивает мысль, что выше всех языков — язык сердца, а хорошие дела составляют общую веру людей мира. Руми против идеи предопределения: господь вложил в душу человека добро и зло, и человек волен выбирать то или другое.

Источник зла — стяжательство, стремление к неограниченной власти над людьми. В связи с концепцией добра Руми прославляет нравы организации городских ремесленников с их общей трапезой и общинным бытом.

Он учит распознавать в природе за видимостью ее сущность. Действительность преисполнена противоречий и противоположностей: свет и мрак, день и ночь, бдение и сон. В преходящей жизни эти противоположности сосуществуют, но в вечности происходит их непрекращающаяся борьба.

Воспроизводя многое из учения Насира Хосрова (XI в.) и из зороастрийской традиции, поэт вместе с тем противопоставляет свою систему и карматам, и зороастризму. «Мы оспариваем мнение маджусов (зороастрийцев)… ибо добро и зло — это не два понятия, они неразрывны…» Божество находится в сердце, изжившем зло и противостоящем злу.

Система, содержавшая в себе гуманистическую суть в мистической оболочке, имела для своего времени большое значение, — она противостояла официальному исламу. Только с течением времени духовенство, перетолковав в ортодоксальном духе еретическую систему Руми, объявило «Маснави» «персидским Кораном».

Влияние Руми перешагнуло через границы иранской культуры, захватив тюркоязычный мир. Сын Руми, Султан Велед, продолжавший линию отца, стал одним из основоположников турецкой литературы.

В поэму Руми вошли не только притчи, но и народные басни, анекдоты, распространенные в Средней Азии и Иране в XIII в. и почерпнутые в имевшихся литературных обработках и устных источниках. Поэт повторял, что его грубые подчас остроты «содержат не смех, а поучение».

Характерно, что Гегель подметил развитие диалектической мысли у Руми. Противоречивость Руми характеризовал и Гете: «В конце концов он вынужден искать спасительный выход в пантеистическом учении о единстве и многообразии. Приняв это учение, он столь же выигрывает, сколь и теряет, и сумма утешительного и неутешительного равна нулю». Раскрытие Руми идеи о слиянии человека с божеством дало повод для обожествления Человека с большой буквы, равного самому божеству.

В философски окрашенной поэзии XIII–XIV вв. было два главных направления, апеллировавших либо к рассудку — философско-дидактическое, либо к чувству — философско-лирическое. Высшего развития оба эти направления достигли у двух великих поэтов, уроженцев города Шираза, центра области Фарс на Юге Ирана, правители которой сумели откупиться от нашествия Чингисхановых орд. Первое направление преобладало в XIII в. и достигло высшего расцвета в творчестве Саади, второе — в XIV в. в творчестве Хафиза.

Оба эти поэта были связаны с подъемом средних городских слоев процветавшего Шираза, но не прямо, а примерно в той степени, как и Данте, а полвека спустя, Петрарка и Боккаччо — в Италии, с подъемом городской жизни Флоренции. Саади учился в Багдаде, десятилетиями бродил как нищий проповедник (дервиш) и исходил огромную территорию от Ирана и Сирии до Аравии (в Мекке он был несколько раз) и от Восточного Туркестана и Индии до Магриба на западе, попал в плен к крестоносцам и был продан в рабство.

Абу Абдаллах Мушрифаддин ибн Муслихаддин Саади Ширази, по-видимому, родился не в 80-е годы XII в., как было принято считать ранее и что совпадало с образом столетнего мудреца, а после 1203 г. в Ширазе и умер в 1291 г. там же.

Стихи 1230—1240-х годов вошли в лирический сборник Саади «Куллият», одну из частей которого он называет «приятными стихами». Особенно разнообразен в лирике Саади жанр газели, которые он писал не только на фарси, но и по-арабски.

С 1250 г. Саади начал писать в Дамаске поэму «Книга Саади» («Саади-наме»), или «Бустан» («Плодовый сад»), законченную в Ширазе к 1256 г. и принесшую поэту признание и славу. За ней последовало самое известное произведение Саади «Гулистан» («Сад роз», 1258).

И, став знаменитым, Саади отказывался от придворной службы.

Ты лучше горячую известь мешай обнаженной рукой,

Но, руки скрестив пред эмиром, ему услужая, не стой.

(Перевод А. Старостина)

Хотя философско-назидательная поэзия, кажется, была призванием Саади, нельзя забывать, что в предисловии к «Гулистану» он пишет, что его поэма предназначена «для развлечения читателей и отрады всех желающих». Он верил, что его поэма будет жить вечно. Сочинял ли Саади касыды, лирические газели, сборники притч и назиданий, он всегда стремился изобразить душевную красоту человека.

Характерны в этом смысле касыды-панегирики, посвященные покровителям поэта. Развивая принципы Рудаки, Саади воспевает идеальные нравственные качества, которыми он как бы советует обладать восхваляемому. Так касыда становится гуманистическим дидактическим произведением, выражением высокой морали.

Саади говорил, что человеку нужно прожить две жизни: в одной искать и ошибаться, накапливать опыт, во второй — применять его, поведав о нем читателю. Недаром Саади приписывали жизнь длиной около века: молодые годы он провел бурно — скитался, боролся, искал, затем погрузился в размышления о пережитом. Поэту казалось, что первая его жизнь помогла обрести истину. Саади в своих стихах запечатлел множество сюжетов и образов, народные сказания. Лейтмотивом его творчества было уважение к человеку, ненависть к деспотам, тяга к разуму и знаниям.

Сам Саади высоко ценил активную позицию. Он смело говорил правду:

Всю правду яви! Все, что знаешь, открой!

Прочь речи корысти с их лживой игрой!

(Здесь и ниже перевод К. Липскерова)

Саади раскрывал остроту социальных противоречий, он приходил к горькому выводу: «Тот, кто кутается в роскошный халат, что знает он о долгих бессонных ночах?» С народным юмором он высмеивал судей-мздоимцев, мечтал о «справедливом царе». «Цари — для охранения своих подданных, а не подданные для послушания царям».