Чтение онлайн

Поэт знал, что за человеческое право нужно бороться, и не исключал возможности противопоставлять тирании силу:

Да будет злодей разорен и казнен,

Стервятник лихой оперенья лишен…

Казни, чтоб исчезнул насильника след:

Насилье насильнику лучший ответ!

Саади предупреждал правителей, что, если они не будут считаться с народом, конец их будет печален. Поэтической перифразой народной поговорки являются слова: «Разве не видишь, что, если муравьи сойдутся, они сдерут шкуру с воинственных львов». В своих поэтических творениях он использует множество народных пословиц, поговорок, притч. В свою очередь, многие афоризмы Саади стали народными, вошли в пословицы.

Исключительного мастерства достиг Саади в газелях. Это были и отдельные газели, и «венок газелей», объединенных двустишием-рефреном.

Шедевром является «Караван» Саади, в котором он выразил щемящую боль разлуки с любимой. Эта газель замечательна передачей непосредственного чувства и музыкальностью, трудно воспроизводимой в переводе.

Наибольшую славу снискал Саади своим «Гулистаном», состоящим из восьми глав, содержание которых охватывает разнообразные стороны действительности и кодекса морали автора. Каждая глава состоит из небольших рассказов, написанных мерной речью, с рифмами. Рассказы заканчиваются одной или несколькими стихотворными строками. Это известнейшее прозометрическое произведение на Востоке. В книге Саади рассказывает о своих встречах с разными людьми, о различных событиях. Сюжеты взяты часто из жизни самого поэта, текст пересыпан остроумными сентенциями, парадоксами, тонким юмором. Важнейшими в каждом рассказе являются стихотворные строки, а проза как бы обрамляет стих. Строка воспроизводит ситуацию, при которой было создано стихотворение.

В «Гулистане» Саади говорит о душевной красоте человека: «Я помню, некогда вечером любимый друг мой вошел в мою дверь. Я так внезапно кинулся к нему навстречу, что рукавом погасил светильник».

Пришел под вечер гость и сумрак разогнал,

И подивился я блаженству своему.

«Он сел и меня попрекнул: „Зачем погасил ты светильник, когда увидел меня? “ — Я ответил: „Я думал, что солнце взошло“».

Заканчивается восьмая, самая пестрая глава «Гулистана» напоминанием о том, что «„Гулистан“ вызывает добрый смех», но пусть никто не думает, что читать ее — это «попусту глотать дым свечей». Эта книга, говорит автор, — «горькое снадобье правдивых наставлений».

Наставления и поучения Саади весьма разнообразны по своему принципу. В главе «О жизни царей» они адресованы царям или простому человеку, чтобы помочь ему избежать роковой опасности в результате встречи с царем. В некоторых рассказах говорится о несправедливых, жестоких, казнящих невинных людей, скаредных царях. В одном рассказе им как бы противопоставляется легендарный образ сасанидского царя VI в. Ануширвана Справедливого, но в другом рассказе — о льстецах Ануширвана — такое впечатление рассеивается. В главе о царях Саади отозвался тепло только о двух царях — Гарун-ар-Рашиде и Искандере — Александре Македонском. В главе «О любви и молодости» Саади раздумывает, как сочетать мудрость с любовными страстями. Он изображает отступление заветов мудрости перед страстью, и перед страстью чувственной в том числе.

Страсть у Саади, как правило, прекрасна, и даже смерть ради страсти — блаженство:

Коль умер человек у жилища любимой — не странно,

Странно, если он все ж не умрет, если жизнь он свою сохранит.

Поэт говорит и о неразделенной страсти и о муках ревности, о насмешках равнодушной возлюбленной.

Саади ссылается на классический для Востока пример любовного безумства, перед которым меркнет безумие Роланда, на историю любви Лейли и Меджнуна. Рассказав, как влюбленный утонул, чтобы спасти свою возлюбленную, убеленный сединами поэт пишет:

Душой будь привязан к своей ненаглядной,

Не нужен тебе этот мир безотрадный…

И если б Меджнун жил до нынешних дней,

Любви б он учился по книге моей.

Не менее высоки и новы нравственные идеи стихотворного, тоже по форме дидактического произведения «Бустан». В «Бустане» десять глав, название и содержание которых перекликается с «Гулистаном». В центре внимания — высоконравственная, доброжелательная личность, красота человеческих чувств. «Красота человека состоит не в одеянии, а в духе». «Если ты не печалишься о страданиях других, ты не достоин называться человеком», — писал поэт-гуманист.

Саади одним из первых восточных поэтов стал известен в Европе. На Руси первые переводы Саади появились в начале XVII в.

Если сопоставить творческие достижения раннеклассической персидско-таджикской литературы IX–XIII вв. с древнеиранской традицией, то станут очевидными как преемственность, так и новаторский характер классики, ставшей, в свою очередь, традицией для последующих литературных поколений. Так, идея справедливого царя присутствует почти у всех классиков, причем в более близком к народным массам понимании, ибо связана с темой социальных конфликтов; ярко выражена в классической поэзии антидеспотическая тема в своеобразном противопоставлении «поэт и царь» — у Фирдоуси, «царь и нищий» — в ранней суфийской поэзии; социальная утопия нашла свое развитие у Фирдоуси, Ибн Сины, Фахриддина Гургани и особенно у Низами.

Концепция человека в классической поэзии являет собой принципиально новую ступень развития в осмыслении достоинства и самоценности личности. Тема борьбы Света с Тьмой и Добра со Злом стала содержанием всей этической системы классиков. Тема похвалы разуму не только была выражена у Рудаки и у Фирдоуси, но и выросла в стройную идеологию рационализма, концепцию «власти разума», пронизывающую поэзию таких корифеев, как Ибн Сина и Хайям. Наряду с ней классики выдвинули универсально-философскую идею любви как движущей силы общественного развития, концепцию «власти сердца». Большое место в классике заняла тема высокой миссии и неограниченных возможностей самой поэзии, тема вдохновенного изреченного слова и роли поэта-пророка (наиболее выразительно — у Низами).

То, что в древнеиранской традиции проявилось лишь в зародыше, приняло в классической поэзии развернутый характер. Это относится не только к идейно-тематическому содержанию, но и ко всем элементам художественной формы. Многие сюжеты и ведущие образы отлились в такие выдающиеся сочинения, как «Шах-наме» Фирдоуси, «Пятерица» Низами, «Вис и Рамин» Гургани, рубаи Хайяма, маснави Руми, сочинения Саади и др. Сложились основные жанры поэзии и их разновидности, сохранив вместе с тем в переработанном виде многие элементы древней традиции, например инкорпорацию в произведении притч и афоризмов, а также стихотворные состязания (муназира), развернутую загадку (лугз). Достигла расцвета любовная лирическая поэзия. Полностью оформилось в классике авторское индивидуальное творчество, которое в древности находилось лишь в зачатке. Стихотворение постепенно отделилось от песни: философские касыды уже были рассчитаны не столько на устное исполнение, сколько на индивидуальное чтение. Все большие права приобретали вымышленный герой, персонажи, вводимые автором в свои произведения не только по традиции (Рустам, Искандар, Хосров Ануширван, Лейли и Меджнун и др.), но и согласно творческому замыслу (первоначально — второстепенные персонажи в маснави).

Особого развития и совершенства достигла поэтика, также сохранившая элементы древнеиранской традиции, например дезинтеграцию строф (газель так называемого рассеянного типа), строфические четверостишия (явно фольклорного происхождения) и др. Сложилась «эстетика огромного» (например, героическая маснави типа «Шах-наме», «Барзу-наме») и «эстетика малого» (не только рубаи, но и самостоятельное двустишие, даже однострочие — фард). Поэтика вместе с тем канонизировалась, была разработана строгая система по трем разделам: аруз — метрика, кафия — рифма, бади — поэтические тропы и фигуры (у арабов — новый стиль).

Совершенно явственно дают себя знать в классической литературе рост культуры в городах, общественная активизация городских групп, появление социальной прослойки людей умственного труда, для которой этот труд служит основным источником существования и определяет их место в общественной иерархии, и, что особенно важно, глубокие общественные потрясения (арабское завоевание и мощные народные движения), ставившие со всей остротой перед обществом проблему неизбежности некоего обновления всех устоев. При этом истоки этого обновления искали в идеализированной древности.