Чтение онлайн

Поэма заканчивается тем, что Рамин решает поднять восстание против своего царствующего брата, чтобы свергнуть его и воссесть на престол. Но ему помогает случай — во время охоты дикий кабан нападает на Мубада и разрывает его на части. Рамин становится шахом, к нему столь же законно переходит и Вис. Устанавливается идеальное государство справедливости и равенства. Рамин после смерти Вис отказывается от царства в пользу двух своих сыновей. Он делит царство между ними и отправляется в храм огня, где в молитве проводит последние дни своей жизни.

Как видно, эта поэма также имеет параллель в средневековой французской литературе, а именно в легенде о Тристане и Изольде.

О происхождении сюжета поэмы среди ориенталистов идут споры. Одни ученые считают, что еще в пехлевийской (доисламской, иранской) литературе бытовал аналогичный сюжет, который и переработал автор «Вис и Рамин» (кстати, об этом говорится даже в начале поэмы), другие утверждают, что фабула поэмы — вымысел самого автора.

Смелый Рамин опасается «людей базара», говорливого, пестрого, шумного, балагурящего, разношерстного восточного базара, а также «людей земли и ремесел» — пастухов, хлебопашцев, водоносов, охотников, рыбаков, кузнецов и горшечников, их острых на язык жен. Именно их мысли и настроения, оценки и суждения, суды и пересуды выражает автор поэмы XI в. В том, что это так, нас убеждает и неожиданный финал.

В разгаре любовной интриги, когда трагическое и комическое перемешалось так, что не разберешь, где начало и где конец, и действие дошло до кульминации, появляется в роли рока кабан, в мусульманской среде не весьма почитаемое животное. Одним ударом клыков дикий кабан разрывает царя Мубада. Мгновенно наступает развязка, а вслед за нею в оставшихся нескольких страницах поэмы коренным образом изменяется весь ее стиль, характер изображения героев: Вис и Рамин становятся добрейшими и справедливейшими из справедливых царей.

Дальше довольно «хроникально», но достаточно полно перечисляются все благодеяния справедливого монарха, целая программа тех же «людей земли и ремесел»: строительство городов, благоустройство пригородов и селений, возведение караван-сараев, бань, колодцев, щедрая раздача милостыни нищим, превращение бедняков в богатых, обеспечение спокойствия на караванных путях, назидания вельможам и чиновникам, чтобы они не обижали слабых, установление честных судов, уничтожение лихоимства и произвола («и были пред судом его равны богач и нищий, раб и царь страны»), выдвижение ученых в качестве советников «царя царей» — одним словом, осуществление мечты средневекового человека.

Фахриддин Гургани занимает особое место в персидско-таджикской литературе. Как и у других ее выдающихся представителей, мы обнаруживаем у Гургани такие черты, как выражение гуманистических идеалов просвещенного горожанина, уважительное отношение к иранской древности, противостоящей исламу, и даже попытки ее воскрешения. Но если в центре внимания его предшественников и, заранее скажем, преемников стоит положительный идеал человека, то у Гургани главные персонажи, как правило, носители отрицательного начала, хотя некоторые перерождаются в положительных героев. Своим творчеством Фахриддин Гургани вносит в литературу Ирана сатирические элементы; думается, это может быть объяснено близостью поэта к широким демократическим кругам средневекового города. И если на средневековом Западе связь сатирических жанров со средой горожан была повсеместной, то в высокой иранской поэзии ее не было. Сатирические, сниженные мотивы не характерны для иранской поэзии того времени.

В гуманистической художественной концепции человека у Фахриддина Гургани также есть свой положительный эстетический идеал. Этот идеал — разоблачающая, критическая личность. Самое замечательное, новаторское состоит в том, что в такой роли выступает сам Гургани, автор уникальной для восточного средневековья поэмы. О характере панегирической поэзии, особенно с X в. и позже, метко писал русский иранист В. А. Жуковский в известном исследовании об Анвари (XII в.): «Поэзия и ее направление отданы в руки вельможного сословия, но зависимость эта была закреплена еще осязательнее, когда положение поэтов при дворах было признано официальным. Почин в этом деле положил знаменитый Махмуд сын Себук-тегина, Махмуд Газневидский, при дворе которого подвизались около 400 поэтов. Он учредил должность «царя поэтов» и впервые вручил ее своему любимцу Унсури. Это превратило двор в присутственное место литературы. Поэт же превратился в простого ремесленника, который по заказу, известному рецепту и традиционным приемам фабриковал вирши; поэзия стала «наукою хитро льстить языком и пером — значит, говорить и писать такую ложь, которая была бы знатным приятна, а льстецу полезна и которая состоит из бесстыдных похвал большому барину за те заслуги, которых он не делал и за те достоинства, которых он не имеет».

Едва ли не самым ярким представителем, более того, живым олицетворением этого века крайностей в поэзии можно назвать самого Анвари, который первоначально прославился как непревзойденный мастер касыды. Но именно он завершает свой поэтический путь таким резким памфлетом против придворной касыды, острее которого не писал никто в иранской поэзии, даже Насир Хосров:

О придворных поэтах речь мою разумей, —

Чтоб толпу лизоблюдов не считать за людей!

Ведай: мусорщик нужен в государстве любом, —

Бог тебя покарает, коль забудешь о том.

Если скопится мусор вкруг жилья твоего —

Без носильщика, брат мой, приберешь ли его?..

А в поэте-рабе нет нужды никому,

И хозяйство вселенной не прибегнет к нему.

Коль тебе ради хлеба наниматься пришлось,

Так носи лучше мусор, а поэзию брось.

(Перевод А. Кочеткова)

Сам Анвари на склоне лет избрал убогую келью дервиша (ум. ок. 1170).

Порицанию панегирической поэзии посвящали яркие строки и другие придворные поэты — Камалиддин Исмаил, Захириддин Фарьяби и поэт из Азербайджана Хагани.

Вершиной поэзии гуманистического направления стал великий поэт, математик и философ Омар Хайям Гиясаддин Абу-ль-Фахт ибн Ибрахим (ок. 1048–1131).

До нашего времени дошло около двух тысяч рубаи, приписываемых Хайяму, но с относительной уверенностью можно отнести к Хайяму не более ста рубаи.

Годы учений и странствий Хайяма проходили в разных городах Хорасана и Мавераннахра — в Нишапуре, Самарканде, Бухаре, Балхе. Он был не только выдающимся математиком, но и настоящим энциклопедистом своего времени. Имам Хорасана; Ученейший муж века; Доказательство Истины; Знаток греческой науки; Царь философов Востока и Запада — таков далеко не полный почетный титул Омара Хайяма в зените его славы. В философии он признавал себя последователем Ибн Сины. К двадцати пяти — двадцати шести годам он написал прославивший его алгебраический трактат. В 1074 г. был приглашен в Исфахан (на Юге Ирана) — тогдашнюю столицу сельджукидского султана Малик-шаха — руководить обсерваторией. Там он составил в 1079 г. на основе длительных астрономических исчислений солнечный календарь, наиболее точный из всех существующих доныне. Там же написал второй знаменитый математический труд — «Комментарии к трудностям во введениях книг Евклида» и некоторые короткие философские сочинения, в частности «Трактат о бытии и долженствовании».

Свой философский трактат Хайям написал почти эзоповым языком в форме ответа на три вопроса судьи провинции Фарс, дабы снять с себя подозрения в том, что он не признает бытия бога и необходимости выполнять религиозные обряды. Когда в 1092 г. погибли покровители ученого Малик-шах и его главный везир Низам аль-Мульк и была закрыта Исфаханская обсерватория, Хайям пытался было заинтересовать наследников шаха астрономическими занятиями и составил на фарси занимательно написанную книгу «Ноуруз-наме» («Книга о празднике весеннего равноденствия ноуруз»). Но попытка не дала результатов. Через несколько лет столица Сельджукидов была вновь перенесена в Мерв. Хайям переехал туда и продолжал свою научную работу. Окруженный недоброжелателями из числа реакционного духовенства, он, видимо, придерживался правила «молчание — золото» и избегал публичных выступлений или, как пишет Бейхаки, «был скуп в сочинении книг и преподавании». Все же десять трактатов, составляющих, возможно, все письменное научное наследие Омара Хайяма, до нас дошли.