Чтение онлайн

Вскоре Насир Хосров стал бескомпромиссным правдоискателем. Он отбросил стилистику придворных поэтов-панегиристов и создал собственный поэтический язык, исполненный глубокого философского содержания, порой излишне дидактичный, даже страдающий многословием, но ясный по мысли, связанный прежде всего с народно-этическими идеалами.

Отыскать истину, найти свой путь бескорыстного служения ей в этом всклокоченном мире, на этой бренной земле, в этом океане отрицающих друг друга идей и верований, которые были ему, как образованнейшему человеку, хорошо известны, нелегкая задача. Но Насир был молод, прямодушен, и он смело ринулся в путь. «Ищущий находит», — говорил он себе. И тогда ему показалось, что он нашел истину в карматском учении. Что больше всего привлекало его в карматстве, отзвуки ли маздакитской идеи человеческого равенства или преобразованные идеи греческой мудрости, судить трудно, но в течение нескольких лет выстрадал Насир свое познание истины.

В 1045 г., уже, вероятно, связавшись тайно с карматскими общинами, расположенными по пути в Каир, Насир Хосров спешно подает в отставку, бросает все и в сопровождении младшего брата и верного слуги отправляется в паломничество в Мекку. Свое путешествие в Египет (1046–1052) он блестяще описал в широко известной и переведенной на европейские языки, в том числе на русский язык, «Сафар-наме» («Книга путешествия», ок. 1052).

Странствуя по городам и селам тогдашнего Востока, Насир пришел к выводу, что справедливость существует только в карматских общинах, в которых, как ему казалось, люди могут думать и говорить правду.

Особенно восхищался он положением в Египте при первых Фатимидах. «Это не так, как в других странах, где диван [государственный департамент] и султан принуждают ремесленников к тяжелой работе… Если вода [Нила] не поднимается на должный уровень и создается опасность недорода, подданных не облагают податью… Никто из них не опасается султана… Такой спокойной жизни, как люди ведут там, нигде не видал».

Глава Фатимидского государства принял Насира Хосрова и поручил ему руководить тайной проповеднической работой в Хорасане, присвоив один из высших титулов в карматской иерархии — худджат (доказательство).

В представлении Насира карматство имело огромное нравственное значение — утверждало конец подчинению одних людей другими, равно делая их через посредство имама подданными бога, что, по его представлениям, неимоверно подымало достоинство человеческой личности. В карматском государстве-братстве люди отличались бы лишь степенью достижения истинного познания и ступенью на пути к совершенному человеку.

Вернувшись на родину, поэт стал разоблачать зло, внушать и распространять веру в идеи карматства. Тайный характер карматской деятельности требовал не широкой проповеди на площади и в мечети, а тайной борьбы за каждую душу новообращенных. Насир Хосров непрерывно менял места своей деятельности, проходя из конца в конец Хорасан, Мазендеран, пробираясь по лесным чащобам, болотам, горным кручам, скрываясь от преследований сельджукидских властей и неся слова обретенной им правды. В конце концов он был вынужден укрыться от преследований в неприступных горных селениях Бадахшана на Памире. Здесь господствовал независимый от сельджукидов местный правитель Али ибн Асад, принявший карматскую веру (возможно, под влиянием Насира Хосрова, с которым он, во всяком случае, был весьма дружен). В глухом горном селении провел поэт последние годы жизни. Здесь написал он свои основные труды по обоснованию религиозной системы карматства (исмаилизма) и свои философские касыды — жанр иранской поэзии, в развитии которого именно Насиру принадлежит ведущая роль.

Из философских трудов Насира наибольший интерес представляют два — «Зад аль-мусафирин» («Путевой запас странников») и «Джами аль-хикматайн» («Гармония двух мудростей»).

Исходным пунктом в обоих трудах является положение о величии мысли. Вторую из названных книг Насир написал по просьбе своего покровителя Али ибн Асада, который прислал ему касыду другого карматского автора Абу-ль-Хайсама, содержавшую множество вопросов. Сочинение Насира дает на них ответы. Знаменательно само название ее. Две мудрости — это античная философия (греческая мудрость) и карматская теософия. Насир доказывает, что они не противоречат друг другу, а карматская система — единственная, которая правильно толкует и развивает самую суть философии таких мыслителей, как Эмпедокл, Пифагор, Сократ и Аристотель. По мнению Насира, они «волею бога облечены высшей пророческой миссией» и «ниспосланы для пробуждения души ото сна, познания бессознательности».

Насир Хосров верит в силу человеческого познания. Исходя из двух субстанций, лежащих в основе всех существующих творений, духовной и телесной, он делит объекты познания на умозрительные и чувственные и отмечает независимость этих объектов от человеческого сознания и их познаваемость. Уверенность в истинности человеческого познания выражена Насиром в прекрасном определении науки как «познания вещей такими, какими эти вещи являются в действительности». (Это определение, общепринятое в мусульманской философии, начиная с аль-Кинди, восходит к Платону.) Под наукой Насир имеет в виду не экспериментальную, точную науку в нынешнем смысле слова, а мистическое проникновение в потустороннюю сущность предмета, равно как под действительностью он понимает не материальное бытие, а идеи вещей, реально, по его мнению, существующие. Главное в его философии — уверенность в силе человеческого разума, который он считает «познавателем вещей, как они суть».

Ярко и образно гуманизм Насира проявился в его поэзии (диван, состоящий из 12 тысяч бейтов, поэма «Ровшанаи-наме» и др.). Поэт выступает против античеловеческой сущности деспотического государства Сельджукидов, против физической и нравственной тирании, против царей и мусульманского духовенства, жестоких вельмож, подобострастных стихокропателей-панегиристов, судей и тюремщиков.

Но иногда он пытается разбудить даже в них чувство человечности, совесть:

Если человек ты родом, волчьей злости не таи,

Не в ладу с высоким званьем низкие дела твои, —

обращается он к султану.

В противовес царству зла Насир высоко поднимает образ человека, живущего трудами рук своих и стремящегося к моральному совершенствованию. Он развертывает перед ним целую систему глубоко гуманистической этики — добра, дружбы, верности слову, взаимопомощи. Поэт призывает: «Ты человеком порожден, — будь человеком. Как можно быть дэвом? Будь человеком».

Верный своему принципу — различать кажущееся от сути, — он разъяснял, что такое человек в его понимании:

Человек хорош, коль светел изнутри,

На блистательную внешность не смотри!

Сквозь трагедию заблуждений прорывается страстный дух мужественного богоборца, неутомимого искателя правды и справедливости, мечтавшего об облегчении тяжелой доли труженика.

Выше говорилось о расцвете героического эпоса, вершиной которого считается эпопея великого Фирдоуси «Шах-наме». Одной из особенностей этого жанра было включение в текст рассказов-обрамлений на любовные темы (например, о любви Бижана и Манижи, история любви жены Кей-Кавуса к своему пасынку Сиявушу и др.) или отдельные любовные сцены, в которых заметны романические элементы.

В XI–XII вв. эти тенденция оформилась в самостоятельное течение. Появился ряд романических поэм, авторами которых были выдающиеся поэты того времени, такие, как «царь поэтов» Унсури, романическое наследие которого, к сожалению, навсегда потеряно для нас. Ему приписывается, например, поэма «Вамик и Азра», имеющая в своей основе ранний рассказ об Александре Македонском. Получила известность поэма «Варка и Гульшах» другого поэта XI в. — Айюки. Арабский сюжет поэмы очень прост: взаимная любовь брата и сестры, их смерть, затем пробуждение их пророком к новой жизни и исполнение их желаний. Аналогичная сюжетная канва, кроме воскрешения, имеется в испанской и французской литературах XII в., в частности в романе «Флуар и Бланшефлор». Отдельные мотивы книги Айюки сближают ее и с легендой о Тристане и Изольде.

Особое место в литературе XI в. занимает поэма «Вис и Рамин», написанная Фахриддином Асадом Гургани в Исфахане, видимо, около 1054 г.

Сюжетная канва поэмы следующая.

Шах Мубад устроил пир в весенний праздник. На пиру он познакомился с красавицей Шахру и влюбился в нее. Но Шахру уже не молода, она не отвечает шаху взаимностью, однако обещает, когда родит дочь, выдать ее за него замуж. Вскоре Шахру родила дочь изумительной красоты, и ее назвали Вис. Когда дочь подросла, то Шахру, забыв слово, данное Мубаду, по зороастрийскому обычаю (брак между ближайшими родственниками) выдает Вис замуж за своего сына Виру. Мубад, узнав об этом, пошел войною на отца Вис. Угрозами и щедрыми подарками он склонил Шахру выдать за него Вис, которую и увез с собой в Мерв. Вис горюет о Виру. Ей ненавистен старик Мубад. Тем временем в Вис влюбляется юный брат Мубада — Рамин. Посредником между ними служит хитрая нянька-кормилица, которую Рамин привлекает на свою сторону тем, что временами ухаживает и за ней. Между Вис и Рамином вспыхивает страстная любовь, которой они предаются, каждый раз ловко обманывая Мубада, опять-таки не без помощи нянюшки. Вис отправляется погостить к матери в Мах (Мидия). Следом за ней тайком пробирается и Рамин. Семь месяцев они проводят в безмятежных утехах. Мубад, догадавшись о происходящем, приехал в Мах и горько упрекает Вис в измене, которую Вис, однако, упорно отрицает. Тогда Мубад предлагает испытать Вис огнем: пройти в доказательство своей невиновности сквозь пламя костра. Вис притворно соглашается. Когда Мубад отправляется к жертвеннику, Вис и Рамин по совету нянюшки и вместе с ней бегут в Рей, где скрываются у друга Рамина — Ширу. Узнав о происшедшем, Мубад впадает в бешенство, но мать Мубада уговаривает его примириться с Рамином и не мстить ему, а в награду обещает вернуть ему Вис. Мубад соглашается. Любовь Вис и Рамина и их тайные связи, однако, не прекращаются; и не раз с помощью различных, часто весьма комических, уловок они обманывают шаха. Вместе с тем в одно из своих путешествий Рамин влюбляется в красавицу Гуль, забывает Вис, но потом возвращается к ней и после долгих просьб и увещеваний с его стороны вновь добивается любви Вис.