Чтение онлайн

Можно согласиться с Л.Февром, что название журнала—это не догма, что главное не в названии. Правда, однако, и то, что во всех этих изменениях нашли отражение некоторые поворотные моменты в истории самой школы "Анналов". В первом случае изменение названия, видимо, отразило стремление М. Блока и Л. Февра к исследованию не столько экономической области, сколько истории чувств и образа мышления-их "заповедных угодий". Последнее название - "Анналы. Экономики. Общества. Цивилизации", как можно заметить, отвечало основным положениям исторической концепции Ф.Броделя, а также, очевидно, отражало его намерение сплотить вокруг "Анналов" все гуманитарные науки.

Характерна и еще одна деталь в оформлении журнала. После 1946 г. на его обложке появилось изображение Гермеса. Греческая мифология, как известно, объединяла два божества-Гермеса и Гестию, хотя и не приписывала им ни родственных, ни супружеских отношений. Согласно представлениям древних греков, Гермес, обладатель крылатых сандалий и волшебного жезла,—олицетворение движения, изменений, перехода. Его место — у порога жилища, у ворот города, у границ государства. Гермес—бог торговли, проводник путешественников, послов, покровитель бродяг и воров, изобретатель флейты и лиры, открыватель земных богатств. Гестия—это не только имя богини, но и символ домашнего очага. Гестия олицетворяет замкнутое пространство, покой, постоянство, неизменяемость. В свете всего сказанного выше о философско-исторических взглядах Броделя понятно, почему именно эти два божества, объединенные в пару, стали символом для "Анналов". Историческая действительность для историков этой школы-это изменение и постоянство, мобильность и неподвижность, события и структуры.

По сравнению с довоенным периодом содержание журнала существенно изменилось. Многие из проблем, которые в то время лишь наметились, были подвергнуты углубленному анализу, получили всестороннее освещение. Естественно, этим преемственным развитием не исчерпывалась деятельность журнала в послевоенные годы; его научные горизонты значительно расширились, в центре внимания оказались и сюжеты, которых не касалась довоенная историография. Вся совокупность проблем, получивших в той или иной мере отражение в журнале, настолько обширна, что охарактеризовать их сколько-нибудь подробно не представляется возможным. Постараемся лишь выделить некоторые из этих проблем, взяв в качестве критерия отбора новые направления, по которым осуществлялись исследования и которые нашли отражение в отдельных публикациях историков школы "Анналов" в 40 - 60-х годах.

Прежде всего, однако, отметим два момента, выгодно отличавшие журнал "Анналы" от других буржуазных исторических изданий во Франции и одновременно подчеркивавшие специфику "Анналов" как исторической школы: 1) открытость журнала для дискуссий, для сопоставлений иногда принципиально различных подходов к научным исследованиям, не прекращающийся на его страницах междисциплинарный диалог; 2) новаторский характер журнала, поиск нетрадиционных для буржуазной историографии сюжетов для научного исследования и оригинальных способов их интерпретации.

Что касается внутри- и междисциплинарных дискуссий, эта сторона деятельности журнала была представлена рубриками "Дискуссии и мнения", "Новые границы", "На стыке наук", которые периодически подкреплялись специальными публикациями типа "Хроника социальных наук", "История и социальные науки", "История и науки о человеке" и т.д. Уже сами названия статей, помещенных под указанными рубриками, свидетельствуют (если даже ограничиться лишь одним из направлений дискуссий) о постановочном характере целого ряда проблем: "За историю чувств", "Проблемы и методы истории коллективной психологии", "История и психология", "За психоаналитическую историю"[156].

Частыми в "Анналах" стали и публикации, призванные найти точки соприкосновения, пограничные зоны, а также методы и приемы исследований, общие для истории и других, обычно находящихся на дистанции от нее наук. К таким публикациям относятся, например, "История и климат", "История и лингвистика", "История и социология одежды"[157]. Такой же характер носили многочисленные материалы, характеризующие отношение Л.Февра и Ф. Броделя к социологии Ж. Гурвича, М.Мосса, М.Хальбвакса, Э.Дюркгейма, о чем уже неоднократно говорилось выше. С различных сторон рассматривались проблемы прерывности и непрерывности в связи с историческим познанием [158], возможности применения структурных методов в истории, социологии, экономических науках, в различных философских исследованиях [159]. 3-й и 4-й номера "Анналов" за 1967 г. были объединены одной проблемой—первобытное мышление", которой продолжительное время уделялось много внимания в журнале в связи с работами К.Леви-Стросса. Некоторые проблемы, вызвавшие особый интерес и наиболее оживленные дискуссии, подвергались затем более детальному разбору, для чего вводились новые рубрики в журнале, такие, например, как "Религия и общество", "Сущность и интерпретации (экономического) роста", "Внеевропейская история", "История и психоанализ", "Культура и общество" и др.

Приведенные примеры, которые можно было бы дополнить многими другими, призваны подчеркнуть следующую мысль: различные дискуссионные проблемы, вопросы междисциплинарных связей освещались в журнале представителями самых разных отраслей знания, и их голоса редко звучали в унисон с точки зрения методологической направленности, теоретикопознавательной рефлексии, идейно-политического содержания. И это не досадное недоразумение, а один из основополагающих принципов "Анналов", без которого сам журнал и стоящая за ним школа утратили бы едва ли не главную свою особенность. Сопоставление принципиально различных подходов, широкие дискуссии, систематическое освещение вопросов о предмете и методах всех наук о человеке, нахождение точек соприкосновения этих наук—все это рассматривалось в "Анналах" как главное условие развития исторической науки. Руководители журнала, разумеется, не оставались индифферентными к происходящему, выделяли наиболее актуальные проблемы, организовывали дискуссии и принимали в них самое активное участие. Это, как они полагали, создавало необходимые условия, с одной стороны, для определения специфики каждой из наук о человеке и для нахождения ими своей сферы в области истории, с другой—для самоутверждения самой исторической науки, обогащения ее за счет других наук новыми подходами, методами, для выявления общих для всех этих наук точек приложения усилий. В свете рассмотренных выше представлений Ф. Броделя об объекте исторического познания и о способах его научного исследования подобная ориентация журнала представляется глубоко обоснованной.

Новаторство журнала неразрывно связано (если не прямо вытекает) с дискуссионностью на стыке наук. Широта научного воображения, нахождение оригинальных сюжетов для исследования и разработка новых способов их интерпретации вряд ли были бы возможны в условиях корпоративной замкнутости, без живого интереса ко всему, что творится в соседних с историей "угодьях". Новаторство "Анналов" — тема также весьма обширная и достойная специального рассмотрения. Перечень одних лишь направлений, в пределах которых можно было бы установить целый ряд инициатив, принадлежавших "Анналам", выглядит весьма внушительно. Ограничимся лишь наиболее характерными из них. Это условия материальной жизни, история семьи, историческая демография, а также все, что объединяется понятием mentalité,-история умонастроений, чувств, психологии, история без письменности (устные сказания, легенды, саги), новые типы исторических источников и совершенствование способов их анализа.

Но новаторство журнала связано не только с новой проблематикой. За новыми проблемами стояли живые историки. В публикациях А. Дюпрона, Ж. Дюби, Ж. Ле Гоффа, Р. Мандру и других получило дальнейшее развитие и обоснование, например, весьма важное положение М. Блока и Л.Февра о том, что мысли, восприятия, переживания людей, живших в ушедших от нас в далекое прошлое эпохах, не должны восприниматься, оцениваться в современных категориях и привычных нам понятиях, не должны модернизироваться с позиций второй половины XX в. Нам представляется, что такой подход вполне научно обоснован, и было бы неправомерно отвергать его, проводя искусственную параллель между распространенными в начале XIX в. призывами о необходимости "вчувствоваться", "вживаться" в исследуемую эпоху и позицией школы "Анналов". В подходе "Анналов" заключен прямо противоположный смысл: мысли и чувства людей в любое время отражали степень овладения человека природой, они так же реальны, "действительны", как и любые другие факты, явления, события, и в силу этого должны постигаться не умозрительно, а строго эмпирически. Следовательно, историческая наука должна располагать соответствующим инструментарием для научного исследования этой области человеческого прошлого. В этом направлении журналом сделано многое. В качестве примера укажем на опубликованную в 1960 г. интересную статью Ж. Ле Гоффа "Время клирика и время купца"[160], в которой раскрывается способ решения трудной проблемы - дифференцированного в зависимости от социального положения людей воссоздания представлений о времени в период средневековья. На этой основе стали возможными более обобщенные выводы о продолжительном и сложном процессе перехода от "магического" способа мышления к рациональному. Ж. Дюби в 1958 г. опубликовал в "Анналах" статью с интригующим названием "Феодальный строй?
– Средневековое мышление"[161] И хотя эта статья спустя некоторое время была подвергнута обоснованной критике в тех же "Анналах", в ней также был поставлен сложный в научном отношении вопрос о соотношении умонастроений с социальными, экономическими и политическими условиями. К проблеме умонастроений в конкретную эпоху историки "Анналов" подходили и с других сторон: история мышления и искусство, чувственные восприятия и названия книг, издаваемых в определенную эпоху, и т.п.[162]

Характерными для "Анналов" в рассматриваемый период стали специальные выпуски-два номера журнала, объединенные одной темой и издаваемые как одна книга. Один из специальных выпусков 1972 г., названный "Семья и общество", представляет большой интерес не только как типичный пример такого рода изданий; по нему можно составить определенное представление о журнале в целом, в том числе и о его нетрадиционном подходе к исследованию отдельных проблем [163]. В общем введении к этому выпуску говорится о том, почему традиционная историография никогда не рассматривала семью как один из возможных способов генерализующего объяснения общества в целом, а видела в этом институте своего рода шлак исторической реальности, задерживающий движение и недоступный истории; если историки и обращались когда-либо к вопросам, касающимся семьи, то лишь затем, чтобы извлечь информацию анекдотического характера или в лучшем случае с целью создания биографических хроник. По мнению редакции журнала, это вовсе не означало, что традиционная историография, поглощенная историей государств и наций, была безразлична к той роли, которая принадлежала в государстве семье. Напротив, это можно объяснить лишь чрезмерным почтением к государству и нежеланием подвергать критическому анализу то, что имело непосредственное отношение к системе ценностей и функционированию буржуазного общества. Но жизнь есть жизнь, она обнажает постоянные столкновения интересов государства и семьи на протяжении всей эволюции общества. "Вот почему,- говорится во введении к выпуску,— мы хотели бы предоставить семье права гражданства в области исторических исследований. Не испытывая чувства стыда, мы послушаем, что говорят по поводу семьи наши соседи по научным изысканиям-этнологи, социологи, и предоставим им слово в этом выпуске. При этом главная цель нашего эксперимента — исторический поиск, экспериментальный материал. Он даст возможность историку рассмотреть проблему семьи как под микроскопом, клеточка за клеточкой, а в итоге составить общее представление о социальном полотне в целом". Семья подвергается историческому анализу в трех планах - биологическом, социальном, эмоциональном и в силу этого становится предметом для размышлений всех социальных наук. Весь последующий материал этого выпуска свидетельствует о том,, что авторы и редакция журнала рассматривали семью как социальную систему внутри целостной системы всего общества, а историю семьи — как историю общества и его возможностей.

Весь этот специальный выпуск дает представление о семье как о тотальном социальном феномене со всеми проявляющимися в нем связями-производственными, социальными, бытовыми, моральными, психологическими и т.д.—и тем самым оказывается в русле традиций, идущих от М. Мосса и М. Блока. Социология и этнология оказались не в состоянии лишь доступными им способами дать исчерпывающий научный анализ проблемы семьи, однако потребовалось определенное обострение противоречия "общество-семья", чтобы историческая наука подключилась со всеми своими возможностями к исследованию этой области, рассчитывая внести свою лепту в решение проблемы функционирования общества в целом. Таков в общих чертах смысл этого специального выпуска.