Чтение онлайн

Следующий фрагмент трактата О форме и принципах чувственно воспринимаемого и умопостигаемого мира, написанного Кантом на латыни в 1770 г., за одиннадцать лет до публикации Критики чистого разума, касается «среди прочего» как теоретической, так и практической функции чистого интеллекта:

Цель рассудочных понятий главным образом двоякая: первая цель — критическая, которая приносит негативную пользу, а именно когда чувственно постигнутое ограждают от ноуменов, и хотя этим нисколько не двигают науку вперёд, однако предохраняют её от заблуждений. Вторая цель догматическая; благодаря ей общие принципы чистого рассудка, как их излагает онтология или рациональная психология, сводятся к некоторому образцу, доступному только чистому рассудку и составляющему общую меру всех остальных вещей, поскольку они реальности, — это понятие умопостигаемого совершенства (Perfectio Noumenon). Это совершенство таково или в теоретическом, или в практическом смысле. В первом смысле оно есть высшее Существо, Бог, а во втором нравственное совершенство (Perfectio Moralis). Итак, нравственная философия, поскольку она даёт первые принципы суждения, познаётся только чистым рассудком и сама принадлежит к чистой философии… (§ 9) [968] .

В § 7 моральные понятия также описаны как понятия, которые мы познаём не в опыте, а чистым интеллектом. Кроме того, в примечании к § 9 Кант поясняет: тогда как теоретическая мысль рассматривает то, что принадлежит к сущности объекта, практическая мысль занимается тем, что должно принадлежать ему в силу свободы (per libertatem) [969] .

В связи с этими двумя отрывками и их контекстом важно отметить следующее: Кант явно предполагает, что практический интеллект, или практический разум (nous praktikos, если воспользоваться термином Аристотеля [970] , из которого Кант вывел одно из центральных положений своей этики) так же связан с умопостигаемыми понятиями, как и теоретический интеллект. У Аристотеля мы этого не находим, подобное допущение совершенно расходится с его взглядами. Кант же в этом раннем трактате, по видимости, считает, что теоретический и практический разум обладают одинаковым статусом.

В тот момент, когда в своей критической философии Кант снизил положение теоретического разума по сравнению с положением, которое тот занимал в традиционной метафизике, мнение философа по данному вопросу, очевидно, изменилось. Мне кажется, что в позднем учении Канта можно в какой-то мере усмотреть проявление последовательной тенденции переноса на практический интеллект некоторых свойств и характеристик, приписывавшихся ранее теоретическому интеллекту. Если это верно, то перед нами источник, указывающий на происхождение тезиса о примате практического разума над теоретическим.

В то время как практическая философия в понимании Аристотеля ближе к истине тогда, когда она имеет дело с частными случаями, а не с формулированием общих правил [971] , практический разум, по Канту, имеет дело с всеобщими законами и, как говорит мыслитель [972] , с формой, а не с материей (этических) принципов. Этика Канта «формальна». Другими словами, сфера практического разума, согласно Канту, походит на сферу аристотелевского теоретического интеллекта, который познаёт только видовые или родовые формы и всеобщие законы.

В данной статье я вынужден ограничиться лишь одним существенным замечанием в связи с рассматриваемым вопросом. По мнению Аристотеля, только деятельность ума является «целью самой по себе», тогда как другие человеческие действия, включая те, что относятся к сфере этической философии, производятся ради цели, с самим действием не совпадающей. Наиболее очевидная параллель этому положению в этике Канта — учение о внутренней безусловной ценности доброй воли или доброго воления, изложенное в первом разделе Основ метафизики нравственности. Другие, менее очевидные аналогии, в рассуждение о которых я не могу сейчас вдаваться, мы находим в Критике практического разума.

В соответствии с учением Канта человек является частью сферы умопостигаемого скорее благодаря своему практическому, нежели теоретическому разуму. Это революционное изменение традиционных философских концепций происходит вместе с глубоким изменением понятия «практический разум», которое теперь принимает на себя некоторые сущностные черты, приписывавшиеся до того разуму теоретическому.

Довольно парадоксальное сходство между представлениями Канта и Спинозы о религии связано также с понижением статуса теоретического и повышением статуса практического разума и кажется небезынтересным, даже если предположить, что Кант не был знаком с текстом Трактата. В последнем случае это сходство можно при желании расценивать как пример диалектики исторического процесса.

Парадоксальность сходства становится очевидной, если сравнить тезис Спинозы о том, что сферы знания и религии являются совершенно обособленными и нигде не пересекаются, с соответствующим учением Канта. Этим тезисом Спиноза отрицает, подобно некоторым аверроистам, что религия каким бы то ни было образом связана с теоретической истиной. И это очень важное положение, поскольку оно гарантирует, что и философы, и простые необразованные люди могут исповедовать одну и ту же религию, а философов при этом не станут обвинять в лицемерии или подвергать преследованиям. Кроме того, оно может положить конец зачастую неприятной необходимости претендовать на обнаружение аллегорического философского смысла различных библейских стихов (с целью интегрировать философа в сообщество верующих). Как уже было заявлено, радикальное отделение религии от теоретической истины предполагает, согласно доктрине Спинозы, знание этой истины философом. Без него, к примеру, философ не мог быть уверен, что любая «религиозная» суеверная вера не существенна для спасения, и не знал бы, что главная задача религии — практическая (ведь религия, как она понимается в Трактате, прежде всего занята действиями суеверных людей и верованиями, которые побуждают их поступать так, как они должны, то есть повиноваться законам).

Кант также предполагает, что религия никак не связана с теоретической истиной. Вопреки догматам различных естественных теологий XVIII столетия, — например, вопреки теологии Савойского викария, взгляды которого в каком-то отношении близки Канту, постулаты Канта основываются не на теоретическом рассуждении и не на видимости рассуждения. У него, как у Спинозы, религия главным образом касается действий человека (или желаний, являющихся причиной действий). Вот до какой степени, если позволят исторические свидетельства, можно предположить, что Кант принял тезис Спинозы об отделении религии от знания.

Однако в системе мышления Канта значение этого отделения совсем другое: оно предполагает не знание теоретической истины, но понимание ограниченности человеческого теоретического интеллекта. Эта ограниченность лишает человека возможности получить метафизическое знание, каким оно представлялось до Канта. Именно из-за неё Кант избегает основывать свои постулаты на теоретическом рассуждении. Их действенность обусловлена тем, что они были выдвинуты только практическим разумом. Как мы видели, последнему приданы некоторые особенности и функции, приписываемые классической метафизикой теоретическому интеллекту. Отсутствие любой ссылки на теоретическое знание, то есть свойство, делающее догматы всеобщей религии Спинозы неспособными оказать непосредственную помощь в достижении философской свободы, в случае Кантовых постулатов расценивается как гарантия, что этих догматов или почти догматов не коснётся разоблачение тщетности притязаний теоретического разума.

Поскольку у Канта не было метафизической доктрины, он, в отличие от Спинозы, не должен был заботиться о такой формулировке своих постулатов, которая не исключала бы метафизического объяснения, недоступного суеверному человеку. Фактически верования, которых касаются его постулаты, имеют намного больше общего с религиозными догматами Руссо, чем с догматами Спинозы. Однако их функция подобна функции догматов последнего: они необходимы, если человек (Спиноза мог бы исключить философа) должен соблюдать закон или, согласно Канту, моральный закон. Как Кант выразился в одном примечании из Предисловия к Критике практического разума, достоверность постулата в том смысле, в котором он использует этот термин в своей работе, является гипотезой (Annehmung), необходимой «in Ansehung des Subjekts zu Befolgung ihrer objektiven, aber praktischen Gesetze» [«в отношении субъекта для исполнения её объективных, но практических законов» [973] ].

Этическая теория Канта — если рассматривать её в узком смысле, не включая постулаты, — то есть формальная этика долга, морального закона и категорического императива, представляет с нашей точки зрения ещё более сложную проблему.

Категорический императив имеет умопостигаемую природу, над чем нам не нужно сейчас задумываться, поскольку это относится к кантианской критике чистого теоретического разума. Его также отличают (а) чисто формальный характер, отсутствие всякого материального содержания и (б) обращение к законодательству: «Поступай так, чтобы максима твоей воли во всякое время могла бы иметь также и силу принципа всеобщего законодательства» [974] .