Чтение онлайн

В последней главе Путеводителя Маймонид явно отсылает читателя к рассуждению о божественных атрибутах действия из I, 54, где объясняется, что так называемые атрибуты действия суть интерпретация с человеческой точки зрения божественной деятельности, проявляющейся в естественных явлениях. Некоторые из этих явлений благотворны, и в таком случае Бога называют Милосердным, тогда как другие разрушительны, и посему Его называют Мстительным и Исполненным гнева. Очевидно, что различие между двумя категориями явлений просто отражает ограниченность человеческого понимания, — и разрушение, и сохранение являются частью природного порядка. Отсюда следует, что знание божественных атрибутов действия может быть получено только посредством размышлений над работой природного порядка, то есть через изучение физики и метафизики. Правосудие, справедливость и милосердие Бога, упомянутые в последней главе Путеводителя, суть атрибуты действия, которые может познать только философ. Отсюда неизбежный вывод, что Маймонид имеет в виду интеллектуальное, а не моральное совершенство, когда он призывает совершенного индивида познать божественное правосудие, справедливость и милосердие и уподобиться им. Эта обязанность возложена не на всех наделённых нравственным чувством людей, а только на тех философов, что занимаются социальной и политической деятельностью. По мнению Маймонида, пророки должны расцениваться как одновременно философы и государственные деятели par excellence. Поэтому он демонстрирует последовательность, когда, рассмотрев божественные атрибуты действия, заявляет: деяния пророка, который одновременно является правителем государства, должны быть подобны деяниям, в которых проявлялись эти атрибуты (I, 54). Другими словами, пророк или философ-правитель должен подражать работе порядка природы (который, согласно аристотелевской концепции, заботится о видах и игнорирует индивидуальные судьбы). Он должен поэтому, как объясняет Маймонид, иногда действовать милосердно, а иногда возлагать суровое наказание, не из жалости или гнева, но потому, что помнит о благополучии большинства. Ясно, что между данной концепцией и учениями о первенстве морального закона в кантианском смысле нет никакого подобия или оно совсем отдалённое. Одно из главных различий состоит, как уже отмечалось, в том, что нравственное чувство есть, вероятно, у всех людей, тогда как интеллектуальным превосходством, необходимым для imitatio Dei [939] в понимании Маймонида, наделено меньшинство.

Любопытный и, возможно, исторически объяснимый факт: спинозистская интерпретация религиозной заповеди, повелевающей людям подражать любви и справедливости Бога, близка неверно истолкованному в духе кантианского учения представлению Маймонида о подражании Богу. Как мы видели, эта заповедь перенесена в Трактат из Путеводителя, и Спиноза был совершенно последователен, оценивая её (в соответствии с оценкой, которую он в принципе даёт Путеводителю) скорее как теологическую, нежели как философскую. Добавим, что может существовать историческая связь между представлением Спинозы о наиболее достойном виде религии и религиозной морали и этикой Канта. Учитывая, что заповедь о подражании атрибутам в интерпретации Спинозы основана не на интеллектуальном познании Бога, становится очевидной теологическая природа рассматриваемой морали. Другими словами, божественные любовь и справедливость, которым нужно подражать, могут быть поняты как моральные качества. С точки зрения Спинозы, данная заповедь не обязательно подразумевает истинное представление о Боге («идею Бога»). Поэтому (и в силу ещё нескольких фундаментальных причин, о которых подробнее будет сказано ниже), с одной стороны, моральный аспект всеобщей религии Спинозы имеет сущностно нефилософский характер (в отличие от советов, данных в последней главе Путеводителя людям, достигшим философского совершенства). С другой стороны, это моральное учение, как и предписания из Путеводителя, касается прежде всего политической сферы. Согласно Спинозе, личные обязанности по отношению к ближнему должны всегда подчиняться превосходящим их требованиям общественного долга:

Известно, что любовь (pietas) к отечеству есть самая высшая любовь, какую кто-либо может обнаружить; в самом деле, с уничтожением государственной власти (imperium) ничто хорошее не может устоять, но всё подвергается опасности, и только ярость и беззаконие господствуют, наводя величайший страх на всех. Отсюда следует, что ничего благочестивого (nihil… pium) нельзя сделать ради ближнего, что не стало бы неблагочестивым, если от этого следует вред для всего государства (res publica), и наоборот, ничего нечестивого (nihil impium) против ближнего нельзя учинить, чего не приписали бы благочестию, если это совершается ради сохранения государства. Например, тому, кто препирается со мной и хочет взять мою рубашку, благочестиво отдать и плащ, но если принять в соображение, что это гибельно для сохранения государства, то, наоборот, благочестиво привлечь его к суду, хотя бы он должен был быть осуждён на смерть. По этой причине и прославился Манлий Торкват, так как благо народа для него значило больше, нежели любовь (pietas) к сыну. Коль скоро это так, то следует, что благо народа (soluspopuli) есть высший закон, к которому должно быть приноровлено всё человеческое и божественное. Но так как только верховной власти (summa potestas) поручено определять то, что необходимо для блага всего народа и безопасности государства, и приказывать то, что она признаёт необходимым, то отсюда следует, что только верховной же власти поручено определять то, каким образом каждый должен выражать любовь к ближнему, то есть каким образом каждый обязан повиноваться Богу. Из этого мы ясно понимаем, каким образом верховные власти оказываются толкователями религии; далее, понимаем, что никто не может правильно повиноваться Богу, если он не приноравливает служение любви к ближнему к обязательной для каждого общественной пользе и, следовательно, если он не повинуется всем решениям верховной власти. Ибо так как по заповеди Бога мы все (без всякого исключения) обязаны упражняться в благочестии и не причинять вреда никому, то отсюда следует, что никому не позволительно (licere) помогать кому-нибудь во вред другому, а тем более во вред всему государству и что, стало быть, никто не может благочестиво относиться к ближнему согласно заповеди Бога, если он благочестие и религию не сообразует с общественной пользой (utilitas publica). Но о том, что полезно для государства, ни один частный человек не может знать иначе, как на основании решения верховных властей: им только дано управлять общественными делами; следовательно, никто не может правильно упражняться в благочестии и повиноваться (oboedire) Богу, если он не исполняет (obtemperet) всех решений верховной власти (XIX, 232 и далее [218 и далее]).

Затем, в качестве примера религиозных предписаний, сообразующихся с политическими и социальными нуждами, Спиноза приводит эволюцию отношения евреев к представителям других народов. Поначалу политическая необходимость диктовала отделение от других наций (XIX. 233 [219]); отсюда заповедь:

«Люби ближнего своего и ненавидь врага своего» (см. Матф., гл. 5, ст. 43). Но после того как они потеряли государство и были отведены как пленники в Вавилонию, Иеремия учил их заботиться о благосостоянии и того города, в который они были приведены как пленники, а после того как Христос увидел, что они будут рассеяны по всему свету; он учил их питать любовь абсолютно (absolute) ко всем. Всё эго весьма ясно показывает, что религия всегда была приноравливаема к пользе государства.

Согласно этой интерпретации, даже учение Христа преследует прежде всего общественные интересы, а не интересы отдельного человека. Спиноза (как Гоббс, см., напр., Левиафан III, гл. 43) полагает, что первейшая религиозная обязанность состоит в повиновении законам и приказам верховной власти государства. Если возникает конфликт между благосостоянием сообщества, которое требует повиновения своим законам, и частной моралью, которая избегает причинять зло человеку, долг перед обществом должен быть на первом месте. Вот пример, которого нет у Спинозы: Креонт в сравнении с Антигоной был прав. Эту концепцию можно обосновать путём обращения к теории происхождения государства. По утверждению Спинозы, «культ справедливости и любви получает силу права (vis iuris) только на основании государственного права (ex iure imperii)… В естественном состоянии у разума не больше права, чем у желания (appetitus)» (XIX, 230 [215]). Другими словами, моральные обязательства появляются вследствие возникновения политического сообщества.

Подведём итог Фрагменты Трактата, в которых говорится о справедливости, милосердии и любви к ближнему, касаются религиозных обязанностей, то есть обязанностей, которые должны исполнять все без исключения люди. С другой стороны, фрагменты Путеводителя, которые также повествуют о справедливости и милосердии, касаются нравственного поведения пророков и философов-политиков. Тем не менее, несмотря на это фундаментальное различие в текстах Спинозы и Маймонида присутствует одна общая идея: забота о государственном благосостоянии должна во всех случаях преобладать над заботой об индивиде.

Есть соблазн счесть политическую интерпретацию, приданную Спинозой учению о справедливости, милосердии и любви к ближнему, плодом его чрезмерного рвения. Почему он настолько упорно стремится превратить повиновение государственной власти в религиозную обязанность, при том, что в демократическом обществе Нидерландов, каким оно было, или каким он надеялся, оно будет, обязанность повиноваться правительству возникла, по его мнению, как результат заключения общественного договора (с. 126) [940] ? Как указывает Спиноза в главе XVI, недовольные естественным состоянием, в котором право всегда на стороне сильного, люди передали свои личные права государству, взяли на себя, таким образом, обязательство повиноваться правительству и ограничили собственную свободу (но сохранили равенство).

Решение отказаться от абсолютной личной свободы было принято гражданами демократических сообществ потому, что разум убедил их в целесообразности этого поступка, а необходимость вынудила так поступить. Следовательно, можно утверждать, что обязанность повиноваться государству не нуждалась в религиозном одобрении. Почему тогда Спиноза изо всех сил старался изобрести «всеобщую религию», явно желая, чтобы страна, в которой он жил, приняла её? И почему он в то же самое время придавал единственной заповеди о поведении, которую содержит эта религия, исключительно политический уклон? Поскольку религия должна прививать веру в определённые догматы или постулаты, следует кратко рассмотреть их, а затем пытаться ответить на поставленные вопросы.

В Трактате (глава XIV) перечислены семь догматов:

1) что существует Бог, то есть верховное существо, в высшей степени справедливое и милостивое, или образец истинной жизни; ведь кто не знает или не верит, что Он существует, тот не может Ему повиноваться и признавать Его судьёй; 2) что Он един (unicum); никто ведь не может сомневаться, что это также безусловно требуется для величайшего благоговения, удивления и любви к Богу, ибо благоговение, удивление и любовь происходят только из превосходства одного над остальными; 3) что Он всюду присутствует или что всё для Него открыто; если бы думали, что вещи от Него скрыты или не знали бы, что Он всё видит, то сомневались бы в равномерности Его справедливости, с которой Он всем управляет, или не знали бы о ней; 4) что Он имеет верховное право и господство над всем и всё делает не по принуждению права, но по абсолютному благоизволению (ех absolute beneplacito) и особой милости; Ему ведь все обязаны безусловно повиноваться, сам же Он никому; 5) что почитание Бога и повиновение ему состоит только в справедливости и благости или (sive) любви к ближнему (proximum); 6) что только все те спасены, кто повинуется Богу, ведя этот образ жизни; остальные же, живущие под господством чувственных наслаждений, суть погибшие; если бы люди не верили твёрдо в это, то не было бы никакого основания, почему они предпочитают подчиняться (obtemperare) Богу более, нежели чувственным наслаждениям; 7) наконец, что Бог прощает грехи кающимся. Ведь нет никого, кто бы не грешил. Таким образом, если это не признавать, то все отчаялись бы в своём спасении и не было бы у них никакого основания верить, что Бог милосерд; но кто твёрдо верит в это, именно: что Бог по милосердию и благодати, с какими он всем управляет, прощает грехи людей, и кто по этой причине более воспламеняется любовью к Богу, тот действительно знает Христа по духу, и Христос есть в нём. И никто не может не видеть, что всё это весьма необходимо знать для того, чтобы [все] люди без всякого исключения могли повиноваться Богу по предписанию закона, выше объяснённого; ибо с устранением каких-нибудь из этих догматов прекращается и повиновение (с, 177 и далее [с. 165 и далее]).

При чтении «догматов» (или «постулатов») Спинозы всякий поражается уклончивости, с которой они сформулированы. Этим они отличаются от кантовских постулатов практического разума, которые, в некотором смысле, наделены аналогичной функцией [941] . Например, Спиноза не выдвигает столь же спорного догмата, каким является постулат Канта о бессмертии души. Двусмысленность формулировок Трактата, конечно, преднамеренная; философ ни на что другое и не претендует. Его замечания, следующие за изложением догматов, таковы:

Но что такое Бог, или тот образец истинной жизни, есть ли Он огонь, дух, свет, мысль и пр., это по отношению к вере ничто, равно как и то, на каком основании Он есть образец истинной жизни — потому ли именно, что Он имеет дух справедливый и милосердный, или потому, что все вещи существуют и действуют через Него, а, следовательно, и мы через Него понимаем и через Него видим то, что истинно, справедливо и хорошо. Что бы ни утверждали об этом отдельные люди, — всё равно. Потом, нисколько не имеет значения по отношению к вере, если кто думает, что Бог; вездесущ по сущности или по мощи; что Он управляет вещами свободно или по необходимости природы; что Он предписывает законы как правитель или учит им как вечным истинам; что человек повинуется Богу вследствие свободы воли или вследствие необходимости божественного решения и что, наконец, награда добрым и наказание злым естественны или сверхъестественны. Как каждый разумеет эти и им подобные вопросы, нисколько, говорю, не важно в отношении веры, лишь бы только он ничего не заключал из них с той целью, чтобы дать себе большую свободу грешить или чтобы сделаться менее послушным Богу. Более того, всякий, как мы уже выше говорили, обязан приспосабливать эти догматы веры к своему пониманию и толковать их себе таким образом, каким он легче может, по-видимому, принять их без какой-либо нерешительности, не нарушая гармонии души, следовательно, так, чтобы он повиновался Богу при полной душевной гармонии. Ибо, как мы уже упоминали, подобно тому как некогда вера была открыта и записана сообразно с пониманием и мнениями пророков и народа того времени, так и теперь каждый обязан приспосабливать её к своим мнениям, чтобы таким образом принять её без всякого сопротивления со стороны души и без всякого колебания. Мы ведь показали, что вера требует не столько истины, сколько благочестия, и только в смысле повиновения она бывает благочестивой и спасительной и, следовательно, всякий человек бывает верующим только в отношении к повиновению. Поэтому не тот, кто обнаруживает самые лучшие рассуждения, показывает непременно и самую лучшую веру, но тот, кто показывает самые лучшие дела справедливости и любви. Предоставляю всем судить, как спасительно и как необходимо это учение в государстве для того, чтобы люди жили мирно и согласно, и как много и насколько серьёзных, скажу я, поводов к возмущениям и преступлениям оно заранее предупреждает (XIV, С. 178 и далее [С. 166 и далее]).