Иван Грозный и Стефан Баторий: схватка за Ливонию
Шрифт:
На следующий день, 19 июля, к послам явился папский нунций Антонио Поссевино, которого они приняли с большими почестями — вышли ему навстречу из своего шатра на далекое расстояние и после при всяком упоминании имени папы привставали со своих мест. Однако все убеждения Поссевино заключить мир на условиях Батория не увенчались успехом. Послы стояли на своем, не отступая ни на йоту от своих последних предложений. После того как Поссевино, возвратившись к королю, доложил о результате беседы с послами, Баторий снова дал им аудиенцию, но уже прощальную. В присутствии и от имени короля виленский воевода объявил им, что король, принимая во внимание пренебрежение к своей особе от их князя, который присылает столь изменчивые предложения, имеет основание искать возмездия на их особах, ибо они по своим поступкам не послы, а шпионы, но, будучи христианским государем, этого он не сделает; он предпочитает по отношению к ним проявить милосердие.
Послам напомнили, что прежде они готовы были уступить всю Ливонию и спор велся только о нескольких ничтожных городишках, из-за которых они и послали гонца к своему государю, подавая надежду, что и эти города будут их государем уступлены. А в это время их государь послал своих людей опустошать королевские области, в которых они немало вреда произвели и немало умертвили людей невинных, чего король московским людям не делал; тех, которых он брал в плен, не убивали, а принимали на королевскую службу, если они того хотели; тех же, которые не желали, король без всякой обиды отпускал в свою землю. Впрочем, те, которые вторглись в королевские пределы, не много нарадовались, так как получали достойное возмездие, лишь только встречались с королевскими людьми. Король, взяв себе на помощь справедливого и всемогущего Бога, постарается возмездие получить не на их ничтожных посольских особах или убогих людях, но на том, кто повыше их. Дело теперь пойдет уже не об одной ливонской земле, но обо всех владениях их князя.
Выслушав эту речь и ударив королю челом, послы покинули аудиенцию, не сказав ни слова. При иных условиях Баторий давно бы отправил их назад, но в те дни ему приходилось считаться с разного рода обстоятельствами. В распрю его с царем вмешался папа, и он, как добрый католик, не мог оставить без всякого внимания того, чего желал от него глава католической церкви. Во-вторых, даже его ближайшие советники колебались, когда дело касалось войны — продолжать ее или нет. Были такие, кто предлагал заключить мир на условиях, предложенных в последний раз Иваном. Если идти в пределы Московского государства, говорили они, придется там зимовать. Как же быть в этом случае с солдатами, которым нечем станет платить? Впрочем, эти люди были в меньшинстве.
На оскорбления, нанесенные Иваном, Баторий ответил не менее резким письмом. По его поручению ответ царю составил Замойский. По оскорбительности выражений это письмо далеко оставило за собой то, что написал Иван. Король вспоминал ход событий со своего вступления на престол, опровергал все обвинения, которые царь на него возводил, и, в свою очередь, обвинял Ивана в клятвопреступлении, ненасытности и высокомерии, прибавляя к этому сильные выражения об разврате и жестокости. Ивану достаются такие прозвания, как «ядовитый клеветник чужой совести и плохой страж своей собственной», «палач людей, а не государь», «Каин», «Фараон», «Фаларис», «Ирод», «Нерон»; жизнь его, обычаи и дела называются гнусными и языческими и т. п. В заключение, в издевку над трусостью Ивана, следовал вызов на поединок. «Возьми оружие, — говорит король, — сядь на коня, сойдись со мною в избранный, урочный час, покажи, каков ты муж и насколько ты доверяешь правоте своей; рассудим наш спор мечом, чтобы меньше кровь христианская проливалась».
Вместе с этим письмом Баторий послал Ивану сочинения иностранцев, побывавших в Московии и изобразивших московские нравы в непривлекательном виде, а жестокость царя — самыми яркими красками.
Но прежде всего короля, конечно, заботило доказать правоту своего дела силой оружия. Надежды его на счастливый исход борьбы постепенно оживлялись, так как армия, хотя и медленно, увеличивалась.
21 июля Баторий из Полоцка отправился в Заволочье. Ехать пришлось, как и прежде, через обширные леса, но теперь без всяких затруднений, ибо дороги были исправлены, через реки перекинуты мосты, а в болотистых местах устроены гати. Жизнь Батория во время пути отличалась поразительной простотой. Свита его состояла из нескольких лиц, обозного и подскарбия. На ночлег разбивали ему небольшой шатер, в котором не было ни скамьи, ни стола. Ковра не было и в помине. Постель вместо матраца устраивали на березовых листьях и хворосте. Будучи в дороге, король весьма беспокоился, что солдаты собираются слишком медленно. Особенное нерадение выказывали литовцы, которые отговаривались тем, что не имеют денег на снаряжение [95] . Правда, 28 июля жмудский староста Ян Кишка привел в Заволочье отряд в 300 хорошо одетых и вооруженных всадников.
95
Пиотровский, из чьего дневника взяты эти сведения, относится не особенно доброжелательно к литовцам, но в данном случае нельзя заподозрить его в том, что из пристрастия он сообщает ложные факты.
В Заволочье Баторий устроил военный совет. Предстояло решить, идти на Новгород или Псков. Завладеть любым из этих городов значило принудить врага к принятию желательных для Речи Посполитой условий мира. Путь к Новгороду был опаснее. Расстояние до него было больше, чем до Пскова; с громадным войском и тяжелой артиллерией достичь его казалось делом непростым, а кроме того, отступление от Новгорода в случае неудачи грозило катастрофой, поскольку тыл армии здесь не защищала бы ни одна крепость [96] .
96
Эти соображения приводит сам Баторий в письмах к епископу вармийскому Мартину Кромеру и Замойскому от 14 августа. Об этих же доводах не в пользу Новгорода сообщает и Гейденштейн, замечая, однако, что король и немногие с ним готовы были идти на Новгород, так как, по слухам, здешнее дворянство волновалось по каким-то причинам против царя. Гейденштейн приводит и мнение оказавшегося в одиночестве Вейера, который предлагал идти к Дерпту на том основании, что большая часть тамошнего гарнизона отправлена для защиты Пскова, из-за чего крепость легко будет завоевать и, таким образом, открыть себе доступ ко всей остальной Ливонии.
Эти доводы привели к решению идти на Псков, невдалеке от которого, на расстоянии не более шестнадцати миль, находилась крепость Воронеч, уже занятая Баторием; к тому же к Пскову вели удобные пути. С взятием Пскова врагу был бы отрезан доступ к большей части Ливонии, не считая того, что потеря этого города, славного своим богатством и многолюдством, стала бы для русских сильным моральным ударом. Сразу решили: если осада Пскова затянется, зимовать под его стенами, а продовольствие добывать набегами на неприятельские области. Поднят был также вопрос о крепостях, лежавших поблизости к Пскову, из которых самыми важными были Себеж, Опочка и Остров.
Первую отделяли от маршрута похода обширные, непроходимые леса; поэтому опасность, исходящая от нее, представлялась ничтожной, и решено было ее не трогать. Такое же решение было принято и относительно Опочки: во-первых, ее было легко обойти; во-вторых, действия сидящих в ней русских можно было без труда контролировать из Заволочья и Воронена. Таким образом, реально угрожал успеху похода один только Остров, которым и решено было овладеть.
В Заволочье Баторий оставался до 30 августа. Здесь он произвел смотр отряду литовских татар в 600 человек под командой Гарабурды. Сюда же приезжал к нему из Витебска от трокского каштеляна ротмистр Зебржидовский с известием о том, что московский отряд, совершивший нападение на Оршанскую область, уже возвратился в Дорогобуж и что на восточной границе спокойно.
Прибыв из Заволочья в Воронен, Баторий обнародовал дисциплинарный устав, который был прочтен и отдан на обсуждение ротмистрам. Они не одобрили только одну статью, запрещавшую солдатам покидать лагерь по домашней надобности. При этом ротмистры обещали, если на то будет необходимость, остаться зимовать на неприятельской земле. Кроме того, они выразили желание узнать, кто будет великим гетманом, и просили еще раз, чтобы жалованье уплачивалось в срок. Король сразу согласился удовлетворить их первую просьбу; тут же обещал, что скоро они узнают имя гетмана, и сказал, что приложит все усилия, чтобы деньги солдатам выдавались исправно.
Должность великого коронного гетмана Баторий предложил Замойскому. Тот начал было отказываться, говоря, что он не подготовлен к ее исполнению и что для него это слишком высокая честь. Но Баторий не захотел его слушать. На следующий день, 11 августа, король сообщил о своем желании сенаторам и получил от них одобрение, после чего о назначении Замойского объявили ротмистрам. Когда надворный маршал Андрей Зборовский делал это объявление, он не сказал, как долго будет новый гетман исполнять свои обязанности: временно, только в течение предстоящей кампании, или бессрочно. Но все догадывались, зная близость Замойского к королю, что это пожизненное назначение.
Назначив гетмана, Баторий произвел смотр собравшимся войскам. Замойский при этом сам расставлял полки, объезжая их в одеянии со знаками достоинства канцлера и гетмана: в красной шляпе, украшенной пером, с печатью на шее и со знаменем на копье. Войско в итоге оказалось довольно многочисленным, оно было хорошо вооружено и, несмотря на утомительный поход, имело бодрый вид. Особенно выделялся отряд Замойского, солдаты которого носили в этом году уже не черные траурные, а голубые одежды. Литовские паны также привели с собой значительные силы [97] .
97
Гейденштейн утверждает, что литовцы были снаряжены ничуть не хуже прошлогоднего. По словам же Пиотровского, литовские отряды были не так многочисленны и не имели такого блестящего вида, как прежде. Но еще раз заметим, что сведениям этого автора не всегда можно доверять, так как его дневник проникнут чувством недоброжелательства к литовцам.