Чтение онлайн

— А все вамъ не въ примръ лучше жить, чмъ господскимъ мужикамъ, сказалъ говорунъ.

— У какого барина?

— Да, хоть у А — на.

— Э!.. А — нъ шиломъ гретъ, проговорилъ тотъ, усмхаясь, — шиломъ гретъ… печетъ!..

Челнскій монастырь, 25 іюня.

Челнскій монастырь стоитъ верстахъ въ десяти отъ Трубчевска, на крутой гор, покрытой лсомъ, и изъ монастыря не видно ни одной деревни: такъ и кажется, что, войдя въ этотъ монастырь, оторвешься отъ всего остальнаго міра, — до того мсто уединенно. Но это только пока вы не вошли въ монастырскую ограду. Едва вы ступили шагъ въ ограду, видите, что здсь тже люди, тже желанія, тже опасенія и тотъ же самый народъ, какой и въ селахъ и въ деревняхъ; монаховъ съ перваго разу не замтите; по всему монастырскому двору разсыпанъ былъ народъ: мужики, раскинувшись подъ тнью деревъ и церквей, спали; бабы — богомолки изъ окрестныхъ деревень, собравшись кучками, шушукались; бабы торговки громко тараторили.

Я пришелъ въ субботу передъ всенощною, — поэтому народу было боле обыкновеннаго.

Въ говор народа слышится одно: начала новой жизни, созданныя 19 февраля; въ этомъ говор слышатся и радость, и надежда, и страхъ… не за будущее, нтъ — народъ увренъ въ своемъ хорошемъ будущемъ, боится народъ преступить законъ, сдлать не по закону и тмъ замедлить исполненіе царской воли. А отъ недоразумній — какія ужасныя бываютъ послдствія.

— Гд братская? спросилъ я у перваго попавшагося мн монаха.

— А вотъ, отвчалъ монахъ, махнувъ рукой на братскую, — ступай сюда, здсь братская.

Въ братской было народу много, и мужчинъ и женщинъ; разговоръ шелъ довольно оживленный и почти общій: одно теперь у всхъ на ум…

— Вамъ что! говорила одна баба богомолка:- что хочешь, то и длай, не длай беззаконія какого и только… а намъ, мои матушки родныя, просто головушку всю закрутило…

— Да вы чьихъ? спросилъ какой-то не то монахъ, не то послушникъ.

— А — ыхъ мы, А — скіе…

— О чемъ же у васъ головы закрутило? Али жирно нались на теперешней вол?

— Когда было, родимый! Давно-ли воля то сказана? такъ туже пору и отъшься! Какъ можно родимый.

— А что только у насъ длается! сказалъ, вздохнувъ, одинъ мужикъ, сидвшіи въ сторон.

— А что?

— И сказать не знаю какъ.

— Да вы чьихъ?

— Мы ничьихъ.

— Вольные?

— Нтъ, удльные.

— А у васъ-то что?

— У васъ землемры землю межутъ — вотъ что!

— Да не у васъ однихъ: землемры везд ходятъ, везд у всхъ землю мряютъ.

— Везд мряютъ, а пока еще Богъ миновалъ: пока еще нигд земли не ржутъ.

— Да у насъ еще пока тоже Богъ миновалъ, продолжалъ старикъ: — землю мрять мряютъ, вшки становятъ, а земли рзать не ржутъ!..

— А пусть ихъ мряютъ!

— У насъ не одну землю мряютъ.

— Какъ не одну землю?

— Десну мряютъ! проговорилъ старикъ, къ ужасу всхъ слушателей…

— Какъ Десну?

— Десну!

— И ты видлъ?

— Вс видли…

— Я, браты мои, диву дался, заговорилъ одинъ: — что такое это означаетъ? воду Богъ создалъ, вода у насъ вольная: кто хочешь, по этой вод ступай, бери эту воду, сколько себ знаешь; сколько теб надо, столько и бери… и эту то воду Божію мряютъ!.. Своими-бъ глазами не видалъ, — людямъ-бы и вры не далъ… да и врить то какъ?

Я вышелъ изъ братской, на крыльц и въ сняхъ бабы толковали все о той-же вол.

— И что такое длается, одинъ Богъ святой знаетъ! Спросишь, кто грамотный да путный, тотъ теб про волю и говорить не станетъ, а какой — безпутный — того наплететъ, что и не разберешь… послушаешь того безпутнаго — просто, мои родныя матушки, просто голову сниметъ… Ужъ такая бда, что и сказать нельзя!

— Послушаешь — выпорютъ! поддакнула дура, тоже старушка богомолка.

— Куда выпорютъ!

— Выпорютъ, родимая!

— Коли-бъ выпороли, да тмъ бы и дло довершили? Въ книгу, моя родная, запишутъ!

— Запишутъ! какъ есть — запишутъ! заговорили слушавшія богомолки. На двор подъ деревомъ сидла куча мужиковъ, и я подслъ къ нимъ.

— Здравствуйте!

— Здравствуй, почтенный!

— Объ чемъ толкуете?

— Да все про волю.

— Что же про все, про волю, много толковать? слава Богу, что воля эта вышла.

— Такъ-то оно, ихъ!

— А еще же что?

— А вотъ что: было у васъ начальство, господа, теперь насъ отъ господъ отобрали и никакого намъ начальства не даютъ, теперь у васъ никакого начальства нтъ.

— На что же вамъ начальство?

— Ну, спросить о чемъ, хоть бы о той же вол, и спросить некого, никто ничего не скажетъ [2] .

— А теперь начальство стало — не начальство, подтверждалъ другой мужикъ.

— Это какъ?

— А вотъ какъ: бывало детъ становой, услышимъ колокольчикъ — поджилки дрожатъ! А теперь детъ становой — ничего, и удетъ становой — тоже ничего!

— Это-то и хорошо!

— Это хорошо, да спросить что не у кого.

— Да что вы будете спрашивать?

— Какъ что, другъ? обо всемъ теперь надо спроситься: порядки заводятся новые, а мы люди неграмотные, — какъ разъ въ бду влзешь, совсмъ съ головой влзешь!

— Да вотъ хоть бы у насъ, прибавилъ другой мужикъ:- мало-мало въ такую бду было попали, что и… Тутъ мужикъ только рукой махнулъ, а ни одного слова не сказалъ: видно, что они ждали большой какой-то бды.

— Да вы Апраксинскіе?

— Апраксинскіе.

— Да, у васъ недалеко было до бды, да и до большой бды, другъ ты мой!

— Какъ небольшой!

— Какъ еще это Богъ помиловалъ!

— Его святая воля!

— Какая-жъ у васъ бда была? спросилъ я этого мужика.

— Большой бды Богъ миловалъ, а была-бы. Вотъ какъ вышла воля, насъ, мужиковъ, баринъ собралъ, объявилъ намъ царскую волю, — хорошо. «Вы, говоритъ, живите смирно, да со мной ладно». — Мы ему поклонились. — «Вы работали, говоритъ опять таки баринъ, — вы работая на дворъ по шестнадцати десятинъ въ клину, теперь работайте по десять».

— Какъ на дворъ? спросилъ я.

— У нихъ по дворамъ разсчитано, объяснилъ мн другой мужикъ:- въ твоемъ двор три работника, три работницы, да въ томъ двору пять работниковъ да пять работницъ, — значитъ одинъ дворъ, восемь работниковъ, восемь работницъ — вотъ теб и цлый дворъ выходитъ. Это у нихъ такъ заведено ужъ изстари.

— Это такъ! продолжалъ разскащикъ. — «Теперь, говоритъ баринъ, работайте дворомъ по десять десятинъ». Мы на это ни одного слова не сказали, поклонились только. «Ну, говорить, прощайте!» Мы опять поклонились, поклонились мы барину, да и разошлись. Посл стали толковать промежъ себя: чью намъ волю сполнять, царскую, или барскую? Царь указалъ мужику трехденку, бабамъ двухденку [3] , а баринъ не желаетъ царской трехденки, — какъ тутъ барина слухать? Думали, думали и придумали сполнять царскую волю, а барской не сполнять; выходятъ на трехденку, а сколько дворомъ сработаешь, больше десяти десятинъ — барскіе!