Чтение онлайн

— Съ большими заклятіями положены.

— Будто теперь никто ужъ и не знаетъ заклятій?

— Видно, мало знающихъ.

— А никто не пытался достать эти клады?

— Какъ не пытался? пытался, да только толку въ томъ мало: роютъ, роютъ, а все ничего не выроютъ. Вотъ первый Бугаевскій баринъ… какъ пойдешь къ Погару, Бугаевка теб по пути будетъ… такъ старый Бугаевскій баринъ все имніе на клады потратилъ, а такъ и умеръ: ни одного клада не нашелъ… А сколько денегъ потратилъ? все имніе продалъ на клады эти.

— Отцы наши, кормильцы! заголосилъ сзади меня тонкій бабій голосъ.

Я обернулся: сзади меня стояла женщина лтъ тридцати съ небольшимъ, съ виду очень здоровая, держа за руку мальчика лтъ пяти или шести. Какъ мальчикъ, такъ и сама женщина были до-нельзя грязно одты: по взгляду видно было, что они своей одеждой хотли произвести сильный эффектъ на благочестивыхъ богомольцевъ.

— Ты отколь? спросилъ ее довольно грозно мой прежній собесдникъ старикъ.

— Да мы изъ Любовна! отвчала женщина.

— А вы, родимыя, сами-то изъ какихъ такихъ мстовъ?

— Мы крестьяне господина Апраксина, отвчалъ вамъ-то съ разстановкой старикъ.

— Апраксинскіе! протяжно, не то подтвердительно, не то вопросительно, проговорила женщина.

— Да, мы Апраксинскіе! строго заговорилъ старикъ. А ты, баба молодая, работать не работаешь, а по міру ходишь; по міру ходишь — святой милостыней питаешься.

— А что жъ, что питаюсь?!

— А то, что грхъ большой!

— Какой же грхъ?

— Да кто теб святую милостыню подастъ, на твою душу вс грхи того, какъ на шею жерновъ — вотъ что!.. Вотъ какой грхъ!.. Баба ты еще молодая, а ходишь но міру, святой Христовой милостыней побираешься да питаешься!

— А самъ-то ты не побираешься?! самъ Христовымъ святымъ именемъ не кормишься?! завопила женщина-побирушка, горячась все боле и боле. Вишь какой святой! А ты посмотрлъ бы у меня на дворъ да на хату, да посл того ты бъ меня и казнилъ, коли стою! Я побираюсь, а онъ свой хлбъ стъ!.. У меня пять человкъ дтей, а работниковъ только и есть, что я одна!.. Тоже учитъ!.. А работниковъ только я, да вотъ еще на помогу чертенокъ!

Тутъ женщина — не извстно, для какой причины — дала своей помог довольно значительнаго подзатыльника, мальчишка-помога разревлся.

— Чего ты? крикнула на него мать, мазнувъ его по глазамъ, по носу и губамъ своимъ грязнымъ рукавомъ, думая тмъ принести въ надлежащій порядокъ несчастнаго ребенка. — Чего еще разревлся?.. Вишь учить уметъ, продолжала она опять въ пользу моего собесдника — учить уметъ, а самъ, небось, по міру ходитъ, милостыней Христовой святою питается, а другимъ, поди ты, другимъ — грхъ.

— Я, матушка, слпъ.

Тутъ только я замтилъ, что мой собесдникъ слпой. Онъ такъ вольно себя держалъ, что я никакъ этого не подозрвалъ; но довольно было взглянуть ему въ глаза, чтобъ увриться въ справедливости его словъ: на обоихъ глазахъ были бльма.

— А что жъ, что ты бльмастый! кричала баба, — а вишь, какой кряжистый, да здоровый!.. Да и съ бльмами-то своими, захотлъ-бы, нашелъ работу? Какой здоровый, а работать, небось, солоно!

— Матушка! заговорилъ старикъ, — матушка, кость только у меня широка, костью я широкъ, а силы-то: на гору взойду — задыхаюсь; право, на гору не взойду.

— Задыхаешься! на гору не взойдешь!.. а какъ посмотрть въ хату-то подъ кутомъ, небось, что твой кладъ!.. Тамъ, небось, деньжищевъ-то у проклятаго!

— Нтъ, матушка, не обиждай! Сродясь сумки да подсумки не надвалъ! Прошу Христа ради хлба насущнаго, даждь намъ днесь; а про запасъ, видитъ Богъ, видитъ Богъ отродясь не просилъ! Станешь просить милостыню, другой день именемъ Христовымъ вымолишь хлба и на мсяцу такъ тотъ мсяцъ и по міру не хожу!

— Разсказывай!

— Да и разсказывать-то нечего!

— Знаемъ мы васъ…

— Дай Богъ теб путь-дорогу, человкъ почтенный! сказалъ приподымаясь старикъ.

— Не поминай лихомъ! отвчалъ я.

— Али совсть взяла? пла свое баба, — али стыдно стало, какъ самому правду стали высказывать!

Старикъ повернулъ въ монастырь, баба юркнула въ лсъ, а я пошелъ на большую дорогу, поднимаясь впередъ къ Погару.

Жаръ былъ страшный, дождя давно не было; даже душно было; но все таки богомольцевъ по дорог было много, въ особенности богомолицъ, съ дтьми и безъ дтей.

— Далеко ли до Бугаевки? спросилъ я одну женщину, которая вела за руку сынишку лтъ четырехъ, возвращаясь отъ обдни.

— Недалеко, родной, недалеко: верстъ какихъ шесть будетъ, а то еще пять… больше пяти не будетъ.

Простой народъ не любитъ обижать — всегда хочетъ порадовать хоть однимъ простымъ словомъ, такъ и теперь: отъ Челнскаго монастыря до Бугаевки верстъ пятнадцать, да, кажется, и семисотныхъ верстъ [5] . Я это зналъ и спросилъ женщину только, чтобъ съ нею заговорить. Она не хотла меня огорчать предстоящимъ длиннымъ путемъ, и потому, хоть на словахъ да сократила дорогу.

Кстати припомню, что на вопросъ одного прозжаго, сколько верстъ осталось хать? мужикъ отвчалъ: десять верстъ.

— Какъ десять?

— Да десять, батюшка.

— Ты врешь дуракъ! крикнулъ разсердившійся, неизвстно за что, прозжій.

— Чего ты ругаешься? сказалъ мужикъ: — скажу двадцать, и двадцать подешь, здсь стоять да кричать не останешься; сколько скажу, столько и подешь!

И такъ, женщина мн общала только пять верстъ, вмсто пятнадцати или всхъ двадцати.

— Да какъ же такъ? спросилъ я ее: — говорятъ, отъ Челнскаго монастыря до Погара двадцать пять верстъ слишкомъ, а отъ Бугаевки останется до Погара только верстъ десять; поэтому должно быть отсюда до Бугаевки боле пяти-шести верстъ?

— Поэтому выходитъ больше, соглашалась со мной женщина.

— Ты сама откуда?

— Изъ Любовни, родимой.

— А куда ходила?

— Къ обдн, родимой.

— И мальчишку, что ли, водила? сынокъ, чтоль, твой?

— Сынокъ, сынокъ мой, водила къ обдн: причащала, надо съ малыхъ лтъ пріучать Бога бояться.

— Правда, тетушка, правда твоя.

— Какъ не правда, родимой!.. Что, Васютка, уморились твои ноженьки? обратилась она къ своему сыну. — Дай возьму тебя на рученьки, ножки твои отдохнутъ.