Из истории клякс. Филологические наблюдения
Шрифт:
На вопрос, что ему нужно, посетитель отвечал, что желает говорить с профессором. Тот приказал его принять. Посетитель немедленно задал профессору несколько трудных богословских вопросов, на которые опытный ученый, заматеревший в диспутах, немедленно дал ответы. Тогда посетитель предложил вопросы еще более трудные, и ученый сказал ему: «Ты ставишь меня в большое затруднение, потому что мне теперь некогда, я занят. А вот тебе книга; в ней ты найдешь то, что тебе нужно». Но когда посетитель взял книгу, ученый увидал, что у него вместо руки с пальцами — лапа с когтями, как у хищной птицы. Узнав по этой примете дьявола, ученый сказал ему: «Так это ты? Выслушай же, что было сказано о тебе». И, открыв Библию, ученый показал ему в книге Бытия слова: «Семя жены сотрет главу змия». Раздраженный дьявол в великом смущении и гневе исчез, но при этом произвел страшный грохот, разбил чернильницу и разлил чернила и оставил после себя гнусный смрад, который долго еще слышался в доме [213] .
213
Орлов М. А. История сношений человека с дьяволом. СПб.: П. Ф. Пантелеев, 1904. С. 15.
Несколькими годами позже схожая легенда — и уже с непосредственной привязкой к Лютеру — появляется в стихотворении мейстерзингера из Нюрнберга Ганса Дайзингера (Hans Deisinger), датируемом 1602 годом:
Der teuffel ging hinein, mit spott Nam er das fass mit dinten, Thet es uber Luthers schrift giessen. Martin Luther sprach on verdriessen: «Ob du mir das aussleschest doch, kann ich es wider schreiben noch». Bald von stunden Nam der teuffel das fass zu hand Warff es nach Luther an die wand. Das kan man nach heut finden [214] . [Явился черт, с насмешкою схватил он бутыль с чернилами, чтобы вылить их на писание Лютера. Мартин Лютер сказал раздраженно: «Если ты мне помешаешь, Смогу я снова это написать». И вот тогда Схватил черт бутыль рукою, Швырнул ее в Лютера — да об стену. Это можно и по сей день там найти.]214
Цит. по публикации Иоганна Больте (Johannes Bolte) в: Zeitschrift f"ur vergleichende Litteraturgeschichte. 1894. Bd. 7. S. 459.
Впоследствии та же история будет рассказываться иначе, и начиная по меньшей мере с конца XVII века пятно в комнате Лютера в Вартбурге будет показываться в качестве туристической достопримечательности, как след от чернильницы, запущенной самим Лютером в чёрта [215] .
В ретроспективе протекших столетий рассказ о неистовом реформаторе, кинувшем в докучавшего ему черта чернильницей, стал в каком-то смысле историей, чей легендарный характер никак не противоречит тому, что о Лютере действительно известно. Эпоха Лютера изобилует примерами демономании (масштабы которой превзойдут в годы Реформации инквизиционные суды предшествующих столетий), но даже на этом фоне Лютер выделяется редкостной бесоодержимостыю [216] . Упоминания о чертях и Сатане как о повседневно присутствующих врагах рода человеческого и о своих собственных встречах с ними разбросаны в сочинениях и переписке Лютера в таком количестве, что не оставляют сомнений в устойчивости преследовавших его навязчивых состояний. Медицинская симптоматика последних отыскивалась впоследствии в многоразличных недугах реформатора. Фридрих Кюхенмайстер, взявшийся реконструировать историю болезней Лютера, указывает, что последний в разные периоды своей жизни страдал ревматизмом, геморроем, ишиасом, почечнокаменной болезнью, длительными и мучительными запорами, головными болями, перепадами холерического темперамента и тяжелой меланхолии [217] . К этому стоит добавить детское и юношеское недоедание, недосыпание и, возможно, особенности рациона (спорынья в черном хлебе), способствовавшие посещавшим Лютера видениям. Так, уже Сэмюэль Кольридж, интересовавшийся психологической и, в частности, наркологической природой зрительных и слуховых галлюцинаций, полагал, что особенности психики Лютера проистекают из самовнушения и свойственного ему состояния полусна-полубодрствования [218] . Схожим образом рассуждал Бернард Шоу, считавший подобные фантазмы вообще характерными для религиозного сознания:
215
Первое из таких свидетельств датируется 1690 годом: Steffens M. Die Lutherstube auf der Wartburg. Von der Gef"angniszelle zum Geschichtsmuseum // Lutherinszenierung und Reformationserinnerung / Hrsg. von Stefan Laube und Karl-Heinz Fix. Leipzig: Evangelische Verlagsanstalt, 2002. S. 317–342. См. также: Grisar H. Martin Luther: his life and work. New York: AMS Press, 1971. P. 205; Dow J. R. German Folklore: A Handbook. Westport (Conn.): Greenwood Press, 2006. P. 113; Schwarz H. Luthers Tintenfleck auf der Wartburg// Wartburg-Jahrbuch. 2005 (gedruckt 2007). Bd. 14. S. 112–121.
216
О суевериях эпохи Лютера и его вере в них см.: Klinger E. Luther und der deutsche Volksaberglaube. Berlin: Mayer & Miiller, 1912 (Palaestra. LVI. Untersuchungen und Texte aus der Deutschen und Englischen Philologie).
217
K"uchenmeister F. Dr. Martin Luther’s Krankengeschichte. Leipzig: Otto Wigand, 1881. S. 40–41. См. также обширнейшую реконструкцию психологического портрета Лютера, предпринятую психиатром школы Крепелина Полем Райтером: Reiter P. J. Martin Luthers umwelt, Charakter und Psychose, Sowie die Bedeutung dieser faktoren fur seine entwicklung und Lehre: eine historisch-psychiatrische Studie. Bd. 1. Copenhagen: Levin & Munksgaard, 1937; Bd. 2. 1941.
218
О тексте Кольриджа см.: Ellison J. Delicate Subjects: Romanticism, Gender, and the Ethics of Understanding. New York: Cornell University Press, 1990. P. 172; Ford J. Coleridge on Dreaming. Romanticism, Dreams and the Medical Imagination. Cambridge: Cambridge University Press, 1998. P. 94–95. Изложение самой истории о явлении Лютеру черта Кольридж почерпнул из книги: von Hess J. L. Durchfliige durch Deutschland, die Niederlande und Frankreich. Bd. I–VII. Hamburg, 1793–1800.
Лютер, запустивший чернильницей в дьявола, был нисколько не безумнее любого другого монаха-августинца, — просто воображение у него было поярче, да еще, может быть, он ел и спал поменьше, вот и все [219] .
Современные исследователи движутся в том же направлении, указывая на факторы, которые могли влиять на умонастроение Лютера, — как собственно индивидуального, так общекультурного характера [220] . Скрываясь в Вартбурге от нависшей угрозы казни, Лютер пребывал в присущем ему депрессивном и вместе с тем взвинченном состоянии страдальца и жертвы, а причины свалившихся на него несчастий привычно искал и находил в кознях дьявола, способного принимать переимчивые обличья — от мух и свиней до блуждающих огней и папских посланников. Из «Бесед» Лютера следует, что бесовское отродье пакостило реформатору, где и как могло: мусорило орехами в его спальне, залезало к нему в виде собаки в постель, с грохотом скатывало ведра вниз по ступеням лестницы. По сообщению доверенного сторонника Лютера, автора памфлетов, баснописца и переводчика магистра Эразма Альбера (в Dialogue von Interim, 1548), известно, как Лютер, сидевший однажды у окна своей комнаты, был уверен, что видит в саду напротив большую черную свинью, однако сад, по утверждению Эразма, был в это время закрыт, не говоря уже о том, что свиней в него вообще не выпускали [221] . Симптоматично, что и в описании самого Лютера дьявол предстает меньше всего наваждением, а вполне реальным соглядатаем, назойливым, глумливым и коварным оппонентом:
219
Шоу Б. Святая Иоанна / Пер. О. Холмской // Шоу Б. Избранные произведения. М.: Панорама, 1993 — цит. по: lib.ru/INPROZ/SHOU/stjoannatxt.
220
См. напр.: Midelfort H. C. E. A History of Madness in Sixteenth-Century Germany. Stanford: Stanford University Press, 2000. P. 92; Muchembled R. A History of the Devil from the Middle Ages to the Present. Cambridge: Polity Press, 2003. P. 111–112; Biebel D. B., Koenig H. G. New Light on Depression. Grand Rapids: Zondervan, 2004. P. 83.
221
Сам Кюхенмайстер объясняет видение Лютера тем, что, сидя у окна напротив солнца, Лютер мог быть ослеплен и принял эффект черных пятен в глазах за образ свиньи: K"uchenmeister F. Dr. Martin Luther’s Krankengeschichte. Leipzig: Otto Wigand, 1881. S. 41.
Не раз уже он хватал меня за глотку, но приходилось ему все-таки отпускать меня. Я-то уж по опыту знаю, каково иметь с ним дело. Он часто так донимал меня, что я уже не ведал, жив я или мертв. Бывало, доводил он меня до такого смятения, что я вопрошал себя, есть ли на свете Бог, и совсем отчаивался в Господе Боге нашем [222] .
222
Лютер. Застольные беседы // Легенда о докторе Фаусте. М.; Л.: Издательство Академии наук СССР, 1958. С. 21–22 (Литературные памятники).
Говоря попросту, если Лютер и не кидался в черта чернильницей, то представить такую сцену совсем не сложно [223] .
Со временем история о пятне, оставленном брошенной в черта чернильницей, стала приурочиваться не только к Вартбургу, но также к Виттенбергу (Wittenberg) — еще одному городу (в земле Саксония-Анхальт), тесно связанному с биографией Лютера (здесь Лютер преподавал в университете, здесь 31 октября 1517 года он вывесил у дверей дворцовой церкви свои «95 тезисов», здесь же он был погребен в 1546 году), и к Фесте Кобургу (Veste Coburg) — крепости в Баварии, ставшей для Лютера убежищем в 1530 году (здесь он редактировал составленное Филиппом Меланхтоном «Аугсбургское исповедание» и заочно участвовал в Аугсбургском рейхстаге Священной Римской империи). Как и в Вартбурге, в Виттенберге и Кобурге нашлись комнаты, на стенах которых были обнаружены чернильные пятна от чернильницы, пущенной Лютером в дьявола [224] . В 1716 году такое пятно показали посетившему Виттенберг Петру I:
223
Plass E. M. This Is Luther: A Character Study. St. Louis: Concordia Publishing House, 1948 [Reprint 1984]. P. 154.
224
Das Lutherhaus Wittenberg: eine Museumsgeschichte / Hrsg. von Stefan Laube und Uta Kornmeier. Leipzig: Evangelische Verlagsanstalt, 2003. S. 98 (Schriften der Stiftung Luthergedenkst"atten in Sachsen-Anhalt. Bd. 3); Laube S. Von der Reliquie zum Relikt. Luthers habseligkeiten und ihre Musealisierung in der fr"uhen Neuzeit // Arch"aologie der Reformation. Studien zu den Auswirkungen des Konfessionswechels auf die materielle Kultur / Hrsg. von Carolla J"aggi und Jorn Staecker. Berlin: Walter de Gruyter, 2007. S. 445.
Пасторы показывали Его Величеству на стене чернильное пятно, о коем сказывали, что когда (Лютер. — КБ.) писал, предстал пред него дьявол, и он в сего искусителя бросил чернильницу, и что видимое то на стене пятно есть то самое чернило. Монарх смеялся сим рассказам и сказал: «Неужели сей разумный муж верил, что дьявола видеть можно?». И когда просили Его Величество духовные сей церкви, чтоб он благоволил в память бытия своего здесь, что-нибудь на той стене подписать, то Государь, рассматривая все примечательным оком, и найдя, что оные чернильные брызги новы и сыроваты, подписал тако: «Чернила новые и совершенно сие неправда» [225] .
225
Голиков И. И. Деяния Петра Великого, мудрого преобразителя России, собранные из достоверных источников и расположенные по годам. Издание второе. Т. 5. М.: В типографии Николая Степанова, 1838. С. 106. Сведения о посещении Петром Виттенберга и тамошней комнаты Лютера впервые в сводном виде были приведены И. И. Голиковым в «Деяниях Петра Великого» (первое издание: М., 1788–1789), будучи извлечены им из полулегендарного текста «Любопытных и достопамятных сведений о Петре» (СПб., 1786) и камер-фурьерских журналов Петра (Журнал, или Поденная записка <…> Петра Великого. СПб., 1770. Ч. 1. С. 344). См. также: Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. 12. Вып. 2. М.: Наука, 1977. С. 424. Занятно, что французский медик Николя-Габриэль Леклерк, составивший и издавший в 1783–1786 годах в Париже шеститомную историю России (The Clerc. Histoire physique, morale, civile et politique de la Russie ancienne (a) moderne. 5 (st. 6) Tome. Paris, 1783–1786), имевший доступ к тем же источникам, но не сумевший их правильно понять, изложил историю посещения Петром Виттенберга противоположным образом, а именно так, что Петр якобы сполна уверовал в подлинность рассказанной ему истории и оставил на стене соответствующую тому подпись. Дотошно раскритиковавший халтурное и недобросовестное сочинение Леклерка Иван Болтин процитировал вышеприведенный ляп его автора (не сумевшего в данном случае, судя по всему, попросту отличить отрицательное предложение от утвердительного), однако, как нарочитое «засвидетельствование неправды в угождение пустосвятства, и признание бытия никогда не существовавшего». В опровержение Леклерка Болтин ссылался на Штелина, который пересказывал историю посещения Виттенберга Петром в согласии с тем, что можно прочитать и у Голикова, — с тем, однако, отличием, что Петр «подле чернильного пятна написал русскими буквами: ПетрЪ» (Примечания на историю древния и нынешния России г. Леклерка, соч. генерал майором Иваном Болтиным. Т. I. СПб.: Печатано в типографии горнаго училища, 1788. С. 567, 568). Штелин сообщал также: «Чтоб сохранить навсегда сие собственноручное начертание российскаго монарха сделана уже давно около него жестяная рамка, выдавшаяся близ двух дюймов от стены, в поперешнике имеющая около 7 или 8 дюймов с решеткою тогож металла, сквозь которую ясно можно читать царское имя», и то, что сам он «видел и читал» эту надпись «в помянутом месте» еще в 1735 году (Штелин Я. Подлинные анекдоты Петра Великаго слышанные из уст знатных особ в Москве и Санктпетербурге, изданные в свет Яковом фон Штелиным, а на российской язык переведенные Карлом Рембовским. Изд. 2-е. М, 1787). Вполне можно допустить, что Петр, не раз демонстрироваший современникам свой скепсис в отношении разного рода чудес и легендарных сказаний, не считал нужным принимать на веру и то, что рассказывали ему в Виттенберге. По другим — вторичным и вполне фольклорным сведениям — Петр написал на стене «Петр видел и не верит» (Настольный словарь для справок по всем отраслям знания. Справочный энциклопедический лексикон / Сост. под ред. Ф. Толля. В 3 тт. Т. 1. СПб.: Типография и литография И. Паульсона, 1863. С. 400. См. также: Фурман П. Письма путешественника к друзьям // Сын Отечества. 1848. Кн. 3. Отд. 7 («Смесь»). С. 7). Замечу, кстати, что в популярной биографии Петра, написаной историком Н. И. Павленко, история с посещением комнаты Лютера ошибочно связывается с Вюртембергом (Павленко Н. И. Петр Первый. М: Молодая гвардия, 1975 и другие издания).
Скептики, сомневающиеся в правдивости рассказа о чернильнице, пущенной Лютером в черта, будут указывать впоследствии, что чернильница в этом рассказе представляет, быть может, метонимию, которая придает буквальность одному высказыванию реформатора о том, что он отгоняет дьявола с помощью чернил [226] , — т. е. своим переводом и сочинениями, которые помогают верующим избавиться от злокозненной опеки порочных и алчных священников, претендующих выступать в роли посредников между человеком и Господом. В начале XIX века эта метонимия получит афористическое развитие у одного из создателей жанра фельетона, немецкого писателя-еврея Карла Людвига Берне (псевдоним Иуды Лейба Баруха), заметившего, что «да уж, Лютер очень понимал, что к чему, когда запустил в голову черта чернильницей! Только чернил и боится черт, ими-то и можно прогнать его» [227] .
226
McGrath A. Е. Christianity’s Dangerous Idea: The Protestant Revolution — a History from the Sixteenth Century to the Twenty-first. New York: HarperOne, 2007. P. 56.
227
«Ja, Luther hatte es verstanden, als er dem Teufel das Tintenfass an den Kopf geworfen! Nur vor Tinte ffirchtet sich der Teufel; damit allein verjagt man ihn» (B"orne L. Gesammelte Schriften. VI. Fragmente und Aphorismen. Hamburg: Hoffmann und Campe, 1829. S. 106 (Nr. 144). Ср. у Леонида Андреева: «Вот Лютер бросил в черта чернильницей, а что хорошего из этого вышло? Ничего. Только то, что черт возненавидел с тех пор чернильницу и чернила и нарочно выдумал красный карандаш» (Андреев Л. О писателе // Курьер. 1902. 29 сентября. № 269).
Для времени Лютера такая метафорическая эквилибристика кажется, однако, не слишком представимой. То, что известно о темпераменте Лютера, склонного, судя по его сочинениям и воспоминаниям современников, к видениям, а также брани и необузданным выходкам, оправдывает скорее «буквальное», а не символическое понимание этой легенды. Само упоминание о чернилах и чернильницах в контексте народной демонологии могло предопределяться сравнительной устойчивостью разных сюжетов, объединяющих мотивы монашеского рукописания и чернил с мотивами дьявольского искушения или, напротив, божественной опеки и защиты. Семантика чернил предстает при этом принципиально двойственной: на одном ее полюсе — символика чернил как крови религиозного сердца, которым пишет монах, или даже крови Христа, стоящего за его рукописанием, а на другом — угроза и порча, которая может быть скрыта в тех же чернилах [228] . Чернилами записываются богоугодные тексты — писцами рисуются евангелисты; на знаменитой картине Боттичелли «Величание Мадонны» (около 1485 г.) сама Мадонна, направляемая рукою младенца Христа, обмакивает перо в чернильницу, вписывая в развернутую книгу начало благодарственной песни (Евангелие от Луки 1:46), но чернила могут использоваться и во зло — ими пишутся еретические книги и подписываются договоры с демонами.
228
В католической традиции таковы, в частности, легенды о написании Священной книги Грааля, в которой крови Христа, собранной Иосифом Аримафейским и сохраненной в Граале, соответствуют чернила, которыми будет писаться его история. Кровь из божественных ран преображается в чернила, которые должны быть нанесены на бумагу с тем, чтобы поведать историю Спасения (Zambon F. Robert de Boron e i segreti del Graal. Firenze: Olschki, 1984. P. 106–107). В православной традиции см. схожие образы у св. Димитрия Ростовского, в интерпретации которого материальный след в книге — киноварный инициал — преобразуется в кровь христианских воинов, которые героически «стоят аки киноварем червленеющеся, кровию своею обагряющеся, не щадяще излияти кровь свою за Христа», и претворяется в кровь Искупления: «Имаши Христе в руку твоею данную ти трость, и маши и киноварь кровь свою предражайшую, молим да переменится убо трость в трость книжника скорописца, ею же бы вписал нас за рабов вечных своею кровью искупленных, в книги своего вечного Царствия» (соотвественно: Св. Димитрий, митрополит Ростовский. Собрание поучительных слов и других сочинений. М., 1786. Ч. 5. Л. 5 об.; Поучения и слова иже во святых отца нашего Димитрия митрополита Ростовского. М., 1892. С. 8–9). В то же время чернила могут пониматься как отрава, соответствующая «яду» ими написанного. См. напр., по записи допроса соловецкого бельца Григория Черного (1670), антиниконовскую легенду: «И в нынешнем де <…> году Соловецкого монастыря старец Евлампей сказывал ему, Гришке, в Сумском остроге в тюрьме и иным тюремным сидельцом всем вслух: как де монах Никон был в Москве в патриархех, и он де из языка своего кровь точил и пускал в чернила, и те де чернила отсылал он на Печатный двор для печатанья книг, и хто де те книги учнет честь, и тот де на истинный путь обратитца не сможет» (Барское Я. Л. Памятники первых лет русского старообрядчества. СПб.: Типография М. А. Александрова, 1912. С. 31). В приключенческой «Повести о Савве Грудцине», появление которой приурочивается к тем же 1760-м годам, неразумному герою «родственник»-бес подсовывает чернильницу, и тот записывает под его диктовку расписку, предавая себя тем самым в услужение дьяволу. См. также последнюю строфу в песне Александра Галича «Еще раз о черте» (1969): «Тут черт потрогал мизинцем бровь… / И придвинул ко мне флакон, / И я спросил его: „Это кровь?“ / „Чернила“, — ответил он. / Аллилуя, аллилуя! / „Чернила“, — ответил он» (Галич А. Возвращение: Стихи, песни, воспоминания. Л.: Музыка, 1990. С. 32).
Применительно к истории о Лютере исследователи указывают, в частности, на ее возможную связь с легендами о докторе Фаусте — книжнике, которого последующая традиция превратила в чернокнижника, заключившего договор с дьяволом. Фауст предстает в них тем, кто неустанно пишет и, кроме того, скрепляет чернильной подписью свой договор с Дьяволом [229] . Вероятность символико-аллегорической интерпретации мотива чернил как сочинений Лютера, запущенных им в голову черта, снижается, однако, не только этими легендами, но и тем, что сам по себе образ монаха-писца, которому мешают в его работе пособники Сатаны, имело к этому времени вполне устойчивую фольклорную и, в частности, иконографическую традицию. При этом чернильница нередко изображается в последних случаях как мишень дьявольских поползновений. Таковы, прежде всего, изображения святого Иоанна Богослова на Патмосе — средневековые книжные миниатюры и известная картина Босха, — на которых святой апостол записывает даруемое ему богооткровение, а притаившийся неподалеку черт или бесенок пытается украсть чернильницу евангелиста (на страже которой выступает Орел — символ Иоанна).
229
Watt I. Myths of Modern Individualism: Faust, Don Quixote, Don Juan, Robinson Crusoe. Cambridge: Cambridge University Press, 1996. P. 11.
Но и там, где происки черта не изображаются непосредственно, чернильница остается неизменным атрибутом в изображении святого Иоанна, объединяющим в этом отношении католический и православный изобразительные каноны (согласно православной традиции Иоанн не пишет, но надиктовывает слышимое им своему ученику Прохору).
Традиция изображений Иоанна Богослова, создающего боговдохновенный текст вопреки дьявольским козням, предстает тем более важной, что Лютер неоднократно сравнивал себя с автором Откровения и называл Вартбург «моим Патмосом». Сохранился также рисунок неизвестного автора, датированный 1527 годом, на котором Лютер изображен на фоне города в наряде дворянина («юнкер Йорг») стоящим на каменистом возвышении и опирающимся на меч. У ног Лютера лежит Евангелие от Иоанна в его переводе на немецкий язык, а по верхнему краю рисунка помещена надпись: «Dr. Mart. Luth. In Patmo» — «Доктор Мартин Лютер. На Патмосе». При этом сравнение с Иоанном было для Лютера, по-видимому, автобиографически значимым: Иоанн, отличавшийся порывистым и необузданным нравом (и потому он и его брат Иаков именуются в Евангелиях, по слову Христа, «сыновьями грома», греч. (ov), призывавший низвести с неба огонь на самарянское селение (Лк. 9:54), изгоняющий бесов из языческих храмов и обращающий своими проповедями жителей Патмоса в христианство, символически предвосхищал то, что вменял себе Лютер, — противоборство Дьяволу и распространение явившегося ему Богооткровения. В этом взятом на себя призвании Лютер был одержимо самоуверен и, что тоже немаловажно, нарочито груб. Знакомство с богословским и эпистолярным наследием реформатора способно поразить благовоспитанного современника хамством и скабрезными сравнениями, которыми Лютер осыпал своих противников.