Из истории клякс. Филологические наблюдения
Шрифт:
Замечено, что особенную склонность Лютер питал к скатологической фразеологии, живописанию экскрементов, кишечных газов — всему тому, что вслед за Бахтиным можно было бы назвать проявлениями «телесного низа». Из «Бесед» Лютера известно, что в своих пререканиях с Сатаною реформатор не стеснялся в выражениях: кричал «поцелуй меня в задницу» (т. е. инверсивно применяя к Сатане ритуальное повиновение в изображении черной мессы), грозил нагадить ему в рожу и на портки, чтобы потом замотать их ему на шею, и т. п. [230] Такие же инвективы Лютер относил и к тем, за чьей деятельностью он прозревал дьявольские умыслы, — к своим хулителям-католикам и прежде всего к самому римскому папе, Льву X, которого Лютер прямо отождествлял с Антихристом:
230
Rix H. D. Martin Luther. The Man and the Image. New York: Irvington Publishers, Inc., 1983. P. 308–311 ff.; Manchester W. A World Lit only by Fire: The Medieval Mind and the Renaissance. Boston: Little, Brown & Co., 1992. P. 139–140.
Внутри папистов кишмя кишат все черти ада! Кишат, кишат, да так, что в каждом их плевке, в каждой куче дерьма — одни черти. Они выворачивают перед нами наизнанку задницу, и по этому-то признаку мы их и узнаем;
Папа явился на свет из чертовой задницы, а потому битком набит чертями;
Папа сказал лукавому: «Приди, сатана! Если ты владеешь мирами, кроме нашего, то я хочу получить их все, а за это я готов не только поклониться тебе, но и лизать тебе задницу»;
Что касается папских указов, то все они скреплены печатью дьяволова дерьма, а писаны ветрами, что испускает папа-осел;
Не смейся, читатель! Задумайся над тем, что хохот подействует на твое брюхо, как слабительная пилюля, и ты выстрелишь папе под нос, восславив его содержимым твоей утробы!;
После того как папа отобрал у святого Петра ключи от райских врат, мы можем с чистой совестью прихватить с собой в нужник папский герб, украшенный изображением этих ключей, а потом навалить на него кучу и бросить в огонь [231] .
231
Цит. по: Гобри И. Лютер: М.: Молодая гвардия; Палимпсест, 2000. С. 480, 481. Все цитаты — из трактата Лютера «Против папства в Риме, основанного Дьяволом» (1545).
Близкий к Лютеру Лукас Кранах придаст этим ругательствам визуальную непосредственность: на карикатурах, напечатанных в издании последнего трактата Лютера «Против папства в Риме, основанного Дьяволом» (1545), сторонники реформатора пускают газы в лицо папистам и гадят в папскую тиару.
При интересе к таким и подобным метафорам история о Лютере, кинувшем в черта чернильницей, дает основания быть истолкованной как парафраз действия, подразумевающего не только Дьявола, но и его прислужника — папу римского. Причем в этом случае кидание чернильницей может быть понято с опорой на слова Лютера о том, что «Церковь — в устах, а не в чернильнице», — т. е. в контексте осуждения продажи рукописных индульгенций и вместе с тем общепротестантского призыва вернуться к духу, а не к букве Священного Писания [232] . Инвективная семантика поношения Лютером папистов допускает и более рискованные параллели, сближающие мотив чернил и чернильницы с нечистотами, в упоминаниях о которых Лютер был не менее разнообразен, чем его французский современник Франсуа Рабле. У этой интерпретации есть свои сторонники, притворно или всерьез полагающие, что чернильница, брошенная Лютером в черта и/или папу римского, замещает историю о кидании экскрементов [233] . Ассоциативная связь чернил как чего-то нечистого и скверного с испражнениями вполне представима и может найти свою семантическую поддержку с опорой как на тексты самого Лютера, так и вне их [234] , но в данном случае она важна не в своей метафорической выразительности, а в эпистемологическом отношении.
232
Lindhardt J. Martin Luther: Knowledge and Mediation in the Renaissance. Lewiston (NY): Edwin Mellen, 1986. P. 97. (Texts and Studies in Religion. Vol. 29).
233
Manchester W. A World Lit only by Fire: The Medieval Mind and the Renaissance. P. 139–140.
234
См., напр., в памфлете Лютера «Шем Гамефораш» («Тетраграмматон»): «Когда Иуда повесился и его кишки излили свое содержимое, а мочевой пузырь опорожнился, евреи с готовностью собрали эти драгоценные вещи, жадно глотали их и тем самым приобрели такую остроту глаза, что стали видеть такие тонкости Писания, которые ни Матфей, ни сам Исайя <…> не могли бы заметить, или, может быть, они смотрели в задницу своего бога Шеда и нашли все это написанным в этой дымовой трубе» (Цит. по: Хэй М. Кровь брата твоего: Корни христианского антисемитизма / Пер. с англ. М. Финкельберг. Иерусалим: Библиотека Алия, 1991 — цит. по: krotov.info/lib_sec/22_h/ey/_2.htm). Из литературных примеров Новейшего времени, соотносящих семантику чернил и нечистот, напомним характерно «демонический» пассаж в «Мастере и Маргарите» Михаила Булгакова о воробушке, гадящем профессору-психиатру Кузьмину в чернильницу (Булгаков М. А. Собрание сочинений в 5 тт. Т. 5. М.: Художественная литература, 1990. С. 209). В «Поминках по Финнегану» (1939) Джеймса Джойса есть сцена, где Шем-Писака превращает свое тело в пергамент, делая на себе записи чернилами, частично изготовленными из собственного дерьма (Joyce J. Finnegans Wake. New York: Penguin, 1976. P. 185–186).
Не исключено, что обсессивное пристрастие Лютера именно к «фекальным» ругательствам следует объяснять не только этнолингвистическими особенностями инвективной лексикологии (при известном преобладании в немецкой языковой культуре как раз таких инвектив) [235] , но и реальными физиологическими недугами реформатора, который, как известно историкам, долгие годы страдал мучительными запорами. Известно и то, что в Виттенберге — городе, где Лютер начинал свою профессорскую карьеру и написал свои знаменитые тезисы, — последние были написаны, когда их автор часами пребывал в отхожем месте. Археологические раскопки недавних лет, обнаружившие туалетную комнату Лютера в Виттенберге, стали в данном случае лишним поводом вспомнить о психологических теориях, связывающих происхождение протестантизма и, в свою очередь, капитализма со спецификой «анального характера» творца Реформации [236] .
235
См.: Жельвис В. И. Поле брани: Сквернословие как социальная проблема в языках и культурах мира. М.: Ладомир, 2001.
236
Taylor G. R. Sex in History. New York: Vanguard Press, 1954; Brown N. O. Life against Death. The Psychoanalytical Meaning of History. Middletown: Wesleyan University Press, 1959. Part 5 (Studies in Anality).
Понятие «анальный характер» впервые было использовано Зигмундом Фрейдом в его генетической концепции о формировании типов личности, зафиксированных на тех или иных стадиях детского психосексуального развития. По Фрейду, таковыми, как известно, являются последовательно сменяющие друг друга оральная, анальная, фаллическая (или уретальная), латентная и генитальная стадия, воздействующие на формирование психологического и социального опыта индивидуума в виде соответствующих им установок и ценностей. Различие характеров определяется, с этой точки зрения, поливалентностью психосексуального развития — преобладанием в типе личности черт и особенностей, обязанных разным стадиям. Сам Фрейд особое внимание уделял как раз-таки анальной стадии, связывая с ней амбивалентное отношение к отправлению кишечника — удовольствие от его очищения, но также и его сдерживания. Этой амбивалентности соответствуют и те взаимодополнительные особенности, которые Фрейд связывал с «анальным характером», — упрямство, запасливость, педантичность и вместе с тем — склонность к садизму, враждебность и агрессию [237] . В популяризации психоанализа генетическая концепция Фрейда приобретет со временем социальные, исторические и собственно политические импликации, переносящие особенности стадиального развития на особенности индивидуальной и коллективной деятельности людей в ходе истории [238] .
237
Freud S. Character and Anal Eroticism (1908) // Freud S. The Standard Edition of the Complete Psychological Works. Vol. 9. London: Hogarth, 1959. P. 167–176.
238
Abraham K. Contributions to the Theory of the Anal Character // The International Journal of Psychoanalysis. 1923. Vol. 4. P. 400–418.
Предметом соответствующего анализа стала и биография Лютера. Почин на этом пути положила книга Эрика Эриксона «Юный Лютер» (Young Man Luther, 1958), интегрирующая методы психоанализа и истории и связывающая идентичность с идеологией, а внутренние конфликты и комплексы будущего реформатора с радикализмом исторических перемен в европейской цивилизации [239] . В контексте этой, а также методологически близких к ней работ Эриха Фромма, Герберта Маркузе, Теодора Адорно, отдавших щедрую дань психоаналитической контекстуализации текущей политики, психосоматическая фиксация Лютера на собственных испражнениях и метеоризмах предстает небезразличной к идеологическому протесту и особенностям протестантской и (или, согласно Максу Веберу) капиталистической этики с ее приоритетами необходимости, долга и бережливости перед произволом, гедонизмом и расточительством.
239
Рус. перевод: Эриксон Э. Г. Молодой Лютер: Психоаналитическое историческое исследование / Пер. с англ. A. M. Каримского. М.: Медиум, 1996.
История с чернильницей — вне зависимости от того, насколько она реальна, — иллюстрирует с этой точки зрения не только факт психологии самого Лютера, но и своего рода интенциональность нового исторического этоса: акт направленности не на значение, но на некую самодостаточную объект(ив)ность. Под историко-религиозным углом зрения здесь можно было бы сказать, что Лютер мог бросить чернильницу в черта, потому что зло — это зло внешнего мира [240] . Но примечательно, что с феноменологической точки зрения поступок Лютера, будучи описанным в терминах интенционального действия, демонстрирует именно то, что «существование или несуществование объекта интенционального действия в принципе невозможно вывести из самого описания этого действия» [241] . Направленность и преднамеренность последнего в этом случае важнее, чем существование или несуществование такого объекта. Именно это обстоятельство тонко подметил Осип Мандельштам, возводя «антифилологический дух», охватывающий современную ему Европу, с поступком Лютера: «Лютер уже плохой филолог, потому что вместо аргумента он запустил в черта чернильницей» [242] .
240
Так, по легенде, принимаясь за перевод книги пророчеств католика Иоганна Лихтенберга, предсказывавшего появление некоего монаха, должного преобразовать религию, и изображавшего этого монаха с чертом на шее (соответствующая иллюстрация — в издании 1492 г.), Лютер, отводя подозрения, что под монахом с чертом Лихтенберг имел в виду самого Лютера, отвечал: «Посмотрите-ка получше на эту картину: где сидит черт? Он сидит не в сердце у монаха, а на его шее. Эй, как точно это замечено: ведь в сердце живет мой ГОСПОДЬ ИИСУС, и туда черт никогда не сможет пробраться. Он, я думаю, и впрямь сидит у меня на шее — в лице Папы, императора, всех власть придержащих и всех, кто хочет быть очень умным в этом мире. <…> Но по воле Божьей он мучит меня лишь снаружи» (цит. по: Варбург А. Язычески-античное пророчество лютеровского времени в слове и изображении (1920) // Варбург А. Великое переселение образов. СПб.: Азбука-классика, 2008. С. 283).
241
Бабушкин В. У. Феноменологическая философия науки: критический анализ. М.: Наука, 1985. С. 60–61. Автор цитирует при этом Р. Шмитта, считающего эту особенность интенциональных действий «критерием невозможности сделать вывод об онтологическом статусе объекта действия».
242
Мандельштам О. Э. О природе слова (1922) // Собрание сочинений в 4 тт. Т. 2. М.: Терра, 1991. С. 250.
В качестве литературного — а шире, общедискурсивного — мотива упоминания об использовании чернильницы как приема такой (анти)аргументации (в латинской традиции такие доводы назывались «палочными» — argumenta baculina) оказываются предсказуемо частыми. Отследить в полной мере эти упоминания сложно, но интересно видеть, что их семантический контекст в существенной степени воспроизводит если не собственно религиозную и демонологическую топику (при том что в Указателе Томпсона история с чернильницей, которую кидает монах в черта, удостоилась отдельной рубрики без какого-либо упоминания о Лютере [243] ), то все-таки достаточно часто — мотивацию идеологического или политического характера.
243
D 2176.3.3.3: «Saint throws ink bottle at devil» (Thompson S. Motif-Index of Folk Literature. Vol. II. Copenhagen: Rosenkilde and Baggen, 1956. P. 398 (со ссылкой на: Loomis C. G. White Magic: An Introduction to the Folklore of Christian Legend. Cambridge, Mass.: The Medieval Academy of America, 1948. P. 76)).
В русской литературе примером такого рода может служить сцена из «Дубровского» А. С. Пушкина (1833), в которой старик Дубровский в порыве негодования на творимую несправедливость и кощунства Троекурова кидает чернильницу в заседателя суда:
Секретарь повторил ему свое приглашение подписать свое полное и совершенное удовольствие или явное неудовольствие, если паче чаяния чувствует по совести, что дело его есть правое, и намерен в положенное законами время просить по апеллации куда следует. Дубровский молчал… Вдруг он поднял голову, глаза его засверкали, он топнул ногою, оттолкнул секретаря с такою силою, что тот упал, и, схватив чернильницу, пустил ею в заседателя. Все пришли в ужас. «Как! не почитать церковь божию! прочь, хамово племя!» Потом, обратясь к Кирилу Петровичу: «Слыхано дело, ваше превосходительство, — продолжал он, — псари вводят собак в божию церковь! собаки бегают по церкви. Я вас ужо проучу…» Сторожа сбежались на шум, и насилу им овладели. Его вывели и усадили в сани. Троекуров вышел вслед за ним, сопровождаемый всем судом. Внезапное сумасшествие Дубровского сильно подействовало на его воображение и отравило его торжество [244] .
244
Пушкин А. С. Полное собрание сочинений в 10 тт. Т. 6. Л.: Наука, 1978. С. 153.
Пушкин, как показывает работа В. П. Старка, несомненно, знал о связываемых с Лютером легендах и интересовался его личностью именно тогда, когда он писал «Дубровского» (в связи с работой над историей Пугачевского бунта, 1834, и над «Сценами из рыцарских времен», 1835) [245] . С еще большей определенностью те же мотивы и при этом с непосредственной отсылкой к Лютеру обыгрывал Ф. М. Достоевский в «Братьях Карамазовых» (1880) в ночном разговоре Ивана Федоровича с привидевшимся ему «чортом», ораторствующим о наступлении безбожного мира, в котором «все возможно». Здесь в черта летит не чернильница, а стакан с чаем, но поступок Ивана — тот же, что и поступок Лютера, — «аргумент», который диктуется не словами, а правотой веры:
245
Старк В. П. Мартин Лютер в творческом сознании Пушкина // Временник Пушкинской комиссии. Вып. 29. СПб.: Наука, 2004. С. 53–68.
Где станет бог — там уже место божие! Где стану я, там сейчас же будет первое место… «все дозволено» и шабаш! Все это очень мило; только если захотел мошенничать, зачем бы еще, кажется, санкция истины? Но уж таков наш русский современный человечек: без санкции и смошенничать не решится, до того уж истину возлюбил… Гость говорил очевидно увлекаясь своим красноречием, все более и более возвышая голос и насмешливо поглядывая на хозяина; но ему не удалось докончить: Иван вдруг схватил со стола стакан и с розмаху пустил в оратора. — Ah, mais c’est bete enfin! — воскликнул тот, вскакивая с дивана и смахивая пальцами с себя брызги чаю, — вспомнил Лютерову чернильницу!